Мой круг общения опять плавно переместился в стройное местрочье печатных текстов, уютно расположившихся между книжных страниц или в тихом мерцании монитора. Я, наверное, уже лет 10 не читала столько просто для себя. Годы, посвященные филологическому факультету, в полной мере в расчет идти не могу: там чтение было не самоцелью, и наполняло мои будни почти столь же величественно-рутинно, как наполняют часы богослужения будни мелкого жрица какого-нибудь некогда могучего, но теперь угасающего культа.

И все же филфак, с его дотошным, почти анатомическим вниманием к текстам, подкрепленный опытом прошлых лет, где любимой практикой в многообразных встречах с людьми было выискивание второго и более смыслом, оставили свои отпечатки на восприятии. Теперь за текстом стоит не только его собственное содержание – явное и более потаенное, которое не всегда знает даже сам автор, но и фигура самого автора. Вторым вниманием вижу, как сидит передо мной мой собеседник. Комната, окружающая нас, погружена в густой полумрак, разгоняемый лишь светом единственной свечи в темном кованом подсвечнике, стоящем на гладкой поверхности круглого деревянного стола. Книга покоится в руках своего создателя, мерно шелестят страницы, пространство заполняет голос – когда низкий, бархатистый и глубокий, когда высокий, звонкий, почти юный… Порой даже не один. Я сижу, прикрыв глаза, и смотрю истории, разворачивающиеся перед моим внутренним взором. Изредка, когда мой собеседник особенно горячо увлечен свое историей и совсем забывает обо мне, я украдкой смотрю на него, порой с усилим, а порой и невольно угадывая его собственные тайны за стройной чередой вымыслов.
С некоторых пор это стало приятной приправой к разнообразию литературной кухни.

У этих двоих любимые герои – взрослый мужчина со старой тайной, пахнущей острым монохромным цветочным ароматом, и девушка со сложным детством и самоотверженной, но в итоге безответной любовью. Сейчас они кажутся почти ровесниками, почти четверть века счастливого союза – литературного и человеческого – сделали их неуловимо похожими. Но во мне борются любопытство и неловкостью от того, что за первыми их историями, пусть и укрытыми мастерской рукой в яркие одежды антуража и сюжета, прячется в полутени такая живая реальность, что приходится в смущении отводить глаза.

А его встретила случайно. Книга легла в руки как напоминание о том, что детские истории сейчас лучше и глубже взрослых, поскольку писать их приходится с большей ответственностью. «Сказки заколдованного замка»… За немного наивным, но щемяще искренним названием живой слог, искристый как родник в лесной чаще. «Где-нибудь далеко на Востоке — на загадочных Трясущихся Островах — местные воины-масураи немедленно распороли бы себе животы специальными кинжалами, не вынеся позора. И капитан их вполне понимал. Но он был начальником стражи, поэтому не мог позволить принцессе остаться без охраны». И лицо моего собеседника – худое, чуть осунувшееся, наверное, доброе… Мне вспомнились высокие заграждения из мешков с песком, хмурые лица людей в форме и напряженная тишина, как перед грозой, лежавшая на всем протяжении нашей тогдашней дороги… Книга совсем новая. Как это – пройти через такое, а потом писать детские сказки?

Мне вспоминаются слова горинского Мюнхгаузена:
«В свое время Сократ мне сказал: "Женись. Попадется хорошая жена – станешь счастливым. Плохая – станешь философом"».

Барону везло с друзьями и собеседниками: он мог беседовать с Сократом и переписываться с Шекспиром. Мне повезло не меньше – летчики и медиевисты, врачи и богословы, философы и путешественники – мой круг общения состоит из людей прекраснейших и умнейших. Я бесконечна признательна им за возможность нашего знакомства и наших бесед. Они для меня больше, чем авторы – живые люди, и встречи наши мне видятся вполне реальными, не взирая на разделяющие нас время и пространство. В самом деле, может ли подобная мелочь беспокоить двух людей, в точности знающей о том, что всякая граница – относительна?

Я жалею только об одно – все реже встречаются мне новые лица…