10:50 

Итак, если свет, который в тебе, есть тьма, то какова же тьма? (Мф. 6, 22-23)

Есть в каждой нравственной системе
идея, общая для всех:
нельзя и с теми быть, и с теми,
не предавая тех и тех.

И.М. Губерман

Мне всегда казалось, что обостренность вопроса полярности трансцендентных сил мироздания – признак подросткового типа мышления. У детей в этом плане все просто: зло – плохое, добро – хорошее, поэтому второе неизменно побеждает первое. И никаких размышлений о «скелетах в шкафу» у доброго рыцаря или сложном детстве темного мага. «И друзей успокоив и ближних любя, мы на роли героев вводили себя».

Взрослея (вернее, подвергаясь воспитанию) ребенок узнает, что «хорошо» и «плохо» — понятия не настолько стабильные. То, что для него входит в понятие «хорошо/приятно/радостно», другими может оцениваться отрицательно. С этого момента начинается когнитивный диссонанс и построение «богатого внутреннего мира». Все еще веря в идею о том, что хорошим должно быть хорошо, а плохим плохо, ребенок вдруг обнаруживает, что его собственное место на этой шкале не столь однозначно, как ему бы хотелось.

Столкновение собственных желаний и привнесенных извне этико-эстетических постулатов создает необходимость найти новую точку внутреннего равновесия. Дотянуться до идеала становится сложно. И в этот момент приходит идея о том, что идеал – не обязателен. Не находя в себе сил тянуться вверх, человек просто понижает планку. Здесь и возникает идея тернера «Свет-Тьма-Равновесие», получившая к настоящему моменту совершенно беспрецедентное место в художественно-нравственной системе западной цивилизации. Стоит уточнить, что говоря о возрастном типе сознания, мы имеем возможность рассматривать не только отдельных людей, но и цивилизацию в целом. Ведь и у нее было свое «детство», когда понятия «зло» и «добро» были возведены в ранг абсолютных. Взращенная на идеях христианства, она представляла мир, как площадку борьбы двух диаметрально противоположных по своей природе сил.

Движение к перелому, как и в случае с ребенком, так и в случае с цивилизации было вызвано двумя факторами: столкновением внутренних желаний и внешних законов, и разочарованием в конкретных представителях «добра и света». Потому что оказалась, что жить в человеческом мире и не подвергать сомнению соответствие им невозможно. Совершенно любой благой поступок можно истолковать и как проявление высокого героизма, и как подлость или корысть. И здесь возник вопрос о том, чего ради следовать указаниям тех, кто сам не соответствует заявленной планке. Вместо необходимости тянуться к невозможному, возникло желание оправдать себя, помноженное на идеи гуманизма и приятия. И апофеозом реализации этой идеи стало возникновение образа «страдающего зла». Человечность стала приписываться не только «добру», оказывающемуся слабее и ниже своих идеалов, но и «злу», в мотивах которого стали находить качества понятные, приемлемые и даже благородные. «Ибо ничто не является злом изначально». От сложных внутренних мотивов персонажей романтизма, наделявшего своих героев богатым внутренним миром, полным противоречивых мотивов (вспомним Клода Фроло Виктора Гюго или Бриана де Буагильбера Вальтера Скота), до литературы декаданса, прямо воспевающей «эстетику упадка», где оправданием любого морального устройства служит красота. Восприятие мира бинарным, усредненным, не имеющим крайних точек, стало признаком интеллектуальности. Мы оказались в среде, где уже нельзя дать человеческому поступку однозначную оценку, не получив при этом обратного обвинения в излишней идеалистичности или вовсе пошлости. Семантика образов изменилась диаметрально. От «Демона» Лермонтова, через «Дориана Грея» Уайлда, к современному романтизму, где рядом с инфантильным или фанатичным «добром», возвышаясь над ним, стоит образ антигероя, в котором то, что раньше считалось низостью, стало зваться «свободой быть самим собой».


URL
   

записки на обрывках тишины

главная