13:17 

--... Они верили, что после смерти праведники будут раз за разом проживать самый счастливый день своей жизни. Просыпаясь утром, они не будут помнить вчерашнего дня, и счастье каждый раз будет новый и полным, как впервые.

— А грешники?

— Грешники будут вечно скитаться между берегами Стикса, видя счастье других, но не в силах достигнуть собственного.

Я вдруг ловлю себя на мысли, что, те самые границы, которых я не вижу, но ощущаю каким-то особым чутьем, поместившимся между лопатками, — не стены комнаты, как мне казалось раньше, а эти самые берега. И земля под моими ногами так часто теряет прочность оттого, что вместо нее всего лишь неверное дно лодки. И с этим приходит покой.

Я люблю наблюдать чужое счастье, куда больше собственного. Последнему я не доверяю — в нем неизменно живет знание конечности, смертности всего. Наверное, из-за этого так люблю кофе — у него именно этот горько-терпкий вкус.
Чужая смертность ощущается не так остро. Я успею уйти, отвернуться до того, как печально усмехающийся Соломон прошепчет вновь, глядя на чужую судьбу: "И это пройдет". Я отвернусь, оставляя незавершенность, меняя финал, даря чужому счастью бессмертие. Хотя бы в собственной памяти. Она навсегда останется трепетно-юной, он — бескрайне-любящим. Мне повезло: все, кого мне приходилось терять безвозвратно, просто тихо уходили. Я не видела в лицо ни чьей смерти, кроме собственной.

И все же в последний день Питер, прощаясь, подарил мне маленький сувенир, карманное чудо. Я сидела в вагоне метро, глядя, как темнота за окном перелистывает мои лица, и вдруг почувствовала его: небольшой плотный шар света, сиявший внутри грудной клетки, персональную звезду в 100 космических ватт. Почти испугалась тому, насколько нежно-щекотными оказались прикосновения ее лучей: отчаянно захотелось открыть ребра и почесать сердце. "Не открывай до отъезда", — шепнул он, подмигнув на прощание рассеянными бликами солнца.
Уже в вагоне, перекатывая темноту под усталыми века, вновь коснулась этого тихого света, и он раскрылся навстречу.

Счастье — когда он без тени смущения, так, словно всегда имел на это право, склоняется к ней, вдыхая запах мокрых золотых прядей, которые пахнут моим шампунем. Это два самых сильных знака его любви: ее сияние и мой запах.
И я на мгновенье задыхаюсь от невыносимой нежности, заполнившей грудь и горло, выступившей сквозь поры кожи каплями света. Я понимаю в этот миг, как мог бы когда-то смотреть на сотворенную Вселенную Он, улыбаться от радости, которую нельзя выразить иначе чем: "Это хорошо"; радости за чужое новорожденное счастье большей, чем за собственное. И мгновением позже чувствую огненные и жгучие капли на щеках: о борт моей маленькой лодки ударяют волны неспокойного Стикса.

Позже, проснувшись, читаю в телефоне: "Ты уехала, и Питер плачет уже больше часа".

URL
   

записки на обрывках тишины

главная