И вдруг со всей обескураживающей остротой ощутить, что ты пророс сквозь меня, как прорастают серебристо-горькие стебли на руинах старых замков. Мне казалось, что корни твои разрушают меня. Вероятно, так оно и было. Но сейчас я вдруг ощутила всю болезненную значимость этих переплетений камня и живых тонких нитей.

Здесь все о тебе: улицы, по которым мы шли тогда, дома, которые так обрадовали тебя в том переулке, чьего имени я даже не помню, музыка, которую вместе слушали, мост, через который бежали под такими же осенними каплями, где ты укрывал меня своей курткой, прятал от серого сентябрьского ветра, блики на глянцевой поверхности Москва-реки, такие, какими я их запомнила рядом с тобой. И стало ясно, что стоит протянуть руку, рвануть на себя эти горькие гордые стебли — и посыпятся камни кладки, поскольку нечему будет скреплять их между собой.

Ты просил не писать о тебе. Прости. Я бы рада говорить только о себе, но неизменно, стоит мне попытаться найти слова, чтобы описать свой день, свою новую жизнь, полную, яркую, непривычную в своей остроте, как я ощущаю на грани слышимости мерный глубокий ритм: эхо твоих шагов, отраженное этими стенами, отзвук слов, утонувших в музыке. И чуть темнеет под ногами мостовая, поймавшая твою тень. Видно, я так и не смогла уехать, не нашла поезда, что одолел бы это расстояние, сделав его достаточным, чтобы не чувствовать, как дрожит, осыпаясь то, что я считала собой.

Такая близость бывает только между теми, кто разделил на двоих несколько жизней: столько было ссор, боли, слез рядом, столько было выпито крови друг из друга, что выходит, что во мне на треть твоя кровь, как в тебе моя. И сейчас мне кажется, что она застыла, вдруг став чужой. Оттого у меня бледное лицо и вечно замерзшие нервные пальцы, которые не могут надолго согреть ни горячая чашка, ни нежность чужих ладоней.