Oselle, нежная моя, ты снишься мне, как не снятся обычны люди. Я не вижу тебя, но слышу и чувствую; ты рядом, всегда за моим плечом. Но оглядываться – плохая примета.

Бессонница, темнота, жар. Еще по-летнему сухой ветер колышет тюль. Стрелка медленно движется по кругу, я не смотрю на часы, но чувствую ее неторопливый бег.
«Когда приходят самые верные сны?»
«Перед рассветом».

Чуть светлеет небо, слово в темный кобальт влили белил, сумрак крадется в комнату сквозь тонкую кисею. «Ты представить себе не можешь, как я устала от этой тишины. Приходи».

Свет течет, меняя оттенки от светлого янтаря до дикого меда. Мир устлан ковром золотых листьев, солнечный свет запутался в кронах вековых дубов и кленов, блики пляшут на листьях, лицах, ткани шатра. Перед откинутым пологом в кресле сидит знакомый мальчик: еще не срезанные волосы водопадом падают на плечи, но в густо-вишневых глазах уже видна тень беды. Лицо не то задумчивое, не то грустное.

Солнечный свет дробится, дрожит на поверхности воды. Смеясь, несет свои воды родник. Вода холодит босые ступни, покалывает пальцы. Мы рады этой суровой ласке: тонкая и хрупкая, как статуэтка, девушка с нежным лицом, обрамленным густым водопадом каштановых волос, ладонью зачерпывает воду, взлетают в воздух капли, хохоча, пытается увернуться от них рыжеволосая девушка, не-названная моя сестра. Еще один знаковый силуэт рядом: вечно темные одежды, штаны и рубашка закатаны, обнажая голени и предплечья, руки сложены на груди, плечи ссутулены. Я стою, прислонившись к стволу старого дуба, и напрягаю все силы души, чтобы запомнить каждый миг, каждую вспышку сознания. Я знаю, что это сон. Oselle, моя серебряная, я запишу для тебя это время, я сохраню его для тебя. Мы столько потеряли в этом вихре, но — взгляни – в этом янтаре мы навсегда вместе, застыли юные и счастливые. Вечные. «На Аваллоне знают толк в изготовлении счастья...»

Я воспеваю эту дневную тишину, эту неотвратимость молчания. Я развожу ладони в стороны, разделяя два моих мира. Я творю нас-вечных.

Берег озера, укрытый снегом: на покатых склонах старая листва и зеленая трава. Среди деревья притаилась резная беседка. Я наклоняюсь и собираю в ладонь мелкие алые ягоды. Рядом кустарник, листья на нем с маленькими иголочками...

Я собираю ягоды и шепчу про себя: "Когда не станет ни следа, ни пыли, ни ягоды остролиста..."
И боль жуткая, потому что даже сквозь сон я чувствую, как уходит из рук нить, как расходятся в стороны, словно края свежей раны, два моих мира... Я знаю, что скоро увижу тебя, и, увидев, не узнаю.

«Нет, я-то, конечно, уйду, но потом – вот вы мне скажите, – потом как вы будете без меня? Когда ни следа, ни пыли, ни ягоды остролиста не останется, чтобы заткнуть пустоту. А ведь я не вернусь!»*

Серое небо моего Вечного Города ложится на плечи как плащ. Мерно падают в вечность минуты. Я разделяю миры, две мои жизни, лежащие по разные стороны сна.
«..а он... его, честно говоря, наверное, не существует. К ныне живущему человеку он не имеет никакого отношения».
«Тогда кого ты любишь?»
«Образ, воспоминание, тень?»

Бальный зал, освещенный переливчатыми всполохами света, лунные и солнечные блики скользят по стенам, нарядам, лицам... Я вижу все словно бы сверху: так может быть только здесь, где нет привычного четырехмерного пространства, — сразу два взгляда. Кружатся пары, мы в центре: я и человек, которого я так сильно люблю в другой жизни. Я смотрю на него и смеюсь от переполняющей меня нежности, он осматривает остальных, любуясь эффектом, который производит на окружающих.

Я смотрю на нас сверху, и слышу твой голос, оselle: "Ты же понимаешь, если бы он тебя любил, он бы уже дал об этом знать? Ему хватило бы прикосновения, не то, что данных вам 15 минут..."
"Понимаю, конечно. Оттого я проснусь и буду дальше молчать».

*
«Дурная примета, связанная с растаптыванием ягоды остролиста, очевидно, возникла из-за того, что зимой этими ягодами питаются малиновки, а малиновка — священная птица»
Горький шоколад. Книга утешений