Первым приходит звук — мерные удары каблуков о мраморные плиты, чёт-нечет, чет-нечет. После рождается картина: утопают в густом сумраке колонны, в зале нет стен, лишь эти бескрайние ряды... В глубине синего сумрака отблеск — серебряная вспышка луча выхватывает из этой неподвижности круг колодца. Я не слышу, но кожей ощущаю, как перекатывается в нем пульсирующий ключ родника. Я знаю одно: он — моя цель.

Скрип кожаной подошвы за спиной, змеиное шипение скользящего из ножен клинка. Почти не вздрогнув обернуться в одном порыве, машинально выставить блок. Сумрак позади меня обрел очертания человеческой фигуры. Широкие сладки скрадывают силуэт, превращая его в сгусток мрака, слабый свет выхватывает лишь две детали — обнаженную шпагу, нацеленную мне в грудь, и неестественную алебастровую белизну лица. Маска. Правильные до неразличимости черты искажены гримасой обиды.

Выпад. Ухожу в сторону, отбив летящий к сердцу клинок, рассекаю воздух в контратаке, целясь в плечо. Звон, почти нестерпимо громкий в этой тишине. Репоcт. Тонкое лезвие летит к прежней цели, отведя мой клинок. Увожу корпус вниз и влево, уходя в выпад. Мне чудится, что черты моего соперника исказила улыбка, но маска остается неподвижной. Звон. Протяжный стон стального клинка, я не успеваю поставить защиту. Шпага в его руке на миг вспыхивает, уловив бледный луч, горло пронзает острая боль, и мир темнеет.

... Кухня озарена мягким светом послеполуденного осеннего солнца, ветер колеблет легкий тюль. Идеальное окружение, если подумать. Но думаю я сейчас совсем не об этом. Напротив меня за столом мой собеседник рассуждает от чем-то простом и повседневном, мне бы поддержать тему, но каждое слово отчего-то усиливает приглушенную до поры боль в горле. Я еще успеваю подумать о том, что обида — до глупого инфантильное чувство, прежде чем оно накрывает меня как волна, и кто-то другой, чью незримую тень улыбки я успела уловить, отвечает вместо меня...

Мерный шорох шагов, с носка на пятку, легко. Я вижу впереди сияющую трапецию луча, я уже различаю мерное дыхание живой воды, улавливаю легкое дуновение ветра...
Спиной ловлю чужой взгляд, за миг до удара успеваю качнуться в сторону, выставив руку с мечом. Звон. Взлетают как огромные черные крылья рукава балахона, вспыхивает белое пятно маски. На белом лице застыла гримаса ужаса... Звон. Ныряю под его клинок, стараясь дотянуться до корпуса. Едва успеваю уклониться от репоcта. Звон. Шаг, подшаг, выпад... Чуть скользят по мраморным квадратам туфли, мелочь, но она лишает так необходимого сейчас равновесия, покоя, собранности. Кто ты? Я не слышу твоего дыхания, но ощущаю под маской тень затаённого смеха. Удар в верхнюю кварту, блок, выпад отшагом. Вздрогнув, ловлю в черном провале глазниц чужой взгляд и замираю, забыв себя. Всего на мгновение. Но этого достаточно. В солнечном сплетении расцветает огненная вспышка боли, мне кажется, я успеваю уловить шелестящий смех...

Подо мной играет и пританцовывает рыжий жеребец. Совсем юный, капризный и невоспитанно-добрый. Чуть пылит под копытами грунтовая дорога и, выхваченные лучами закатного солнца, облачка пыли кажутся драгоценной золотой пыльцой из старых сказок о волшебном народце, обитателях Холмов. Смеющийся рядом рыцарь протягивает мне ладонь, я подаю свою, перехватив поводья правой рукой. Мы едем молча какое-то время — стремя в стремя, рукав в руке и весь мир — только запах отцветающего лета, прогретых раскаленным дневным жаром трав, летящий от заката ветер и мерный приглушенный звон и предвкушение полета... Он мягко отпускает мою руку и первым направляет коня в галопом. Я ударяю пятками в рыжие бока и хочу рассмеяться, но в солнечном сплетении вспыхивает тугой горячий ком. Тело становится деревянным, словно неумело выточенная игрушка. Только свистит ставший вдруг плотным и злым ветер. Вскрикивает за спиной рыцарь, нужно бы остановить потерявшего управления коня, а я не могу пошевелить сведенными судорогой пальцами...

Весь мир — синий сумрак и серебряный свет. Мне осталось не больше пары дюжин шагов. Я уже могу различить бледные листья плюща, узором увившие каменную чашу родника. Развернуться, уходя в выпад, первой. Не на звук даже, на мягко вспыхнувшую на мгновение боль прежних ран. Шелест рвущейся материи, мне чудится удивление в укрытой маской темноте. Взирающее на меня белое лицо неподвижно, я не знаю, как назвать чувство, застывшее на нем. Репост. Отшаг, выпад отшагом. Я спиной к роднику. Он — моя цель, а не ты, маска. И если ты не даешь мне к нему дойти, что ж, я смогу к нему отступить.
Шаг за шагом я отступаю, не думая об атаках, лишь выставляю блоки, держа намеченную линию движения. Защищаясь, ухожу в боковой выпад, своим клинком блокирую клинок. Совсем близко алебастровое лицо, только протянуть руку... Кто же ты? Маска легко ложится в мою ладонь, падает на плечи капюшон балахона. Чуть прищуренные зеленые глаза, вздернутый нос, ямочка на подбородке... С той же застывшей неподвижностью на меня смотрит мое же лицо. Оскальзываюсь и падаю, видя, как мой двойник искривляет в усмешке губы "Я — это ты", и сердцем принимаю клинок...

Первым приходит звук — мерно вздымается сонная грудь ночного моря, я слышу как волны перекатывает камни на дне ущелья... Ветер поднимает их шелест к самому краю обрыва. Холод ночного ветра, скользящего по коже — следом. Вспыхивают над головой росчерки звезд. Глиняную породу размыли дожди, обнажив каменную крошку — острые грани больно впиваются в обнаженные ступни ног.
Нет той мимической маски, что своим узором запечатлела бы это чувство. У Отчаянья нет лица — оно все тело делает каменным, неподвижным, завершенным, почти совершенным. В жизни человеку подобного не достичь, мы завершаемся лишь однажды.

Я хочу найти другие слова, но в груди пульсирует словно сотканный из лавы цветок — жгучая черная боль, и нет сил ни на что, даже последние два шага не одолеть. Я почти согласна, но что-то мешает, что-то влечет к иному, словно тихий звон доносится из глубины.

Тихое дыхание воды, серебристый свет ночного неба, что-то больно впилось в ладонь. Каменная крошка? Нет, изгиб застывшего мраморного плюща. Я опираюсь о бортик и вижу как в центре мерно вздымающегося ключа дрожит отражение звезды, кажется, что это бьется переполненное сиянием сердце. Протягиваю руку: вместо обжигающего холода ключевой воды мягкая прохлада, вода, впитавшая в себя свет, наполняет ладонь.

Вздрагивает, пытаясь отшатнуться, склонившийся надо мной двойник. Капли вспыхивают в звездном свете серебряной радугой. Я вижу, как черты его последней маски — моего собственного лица — плывут, словно поставленная слишком близко к огню восковая фигура: нерешительность, удивление, испуг...

С гулким звоном падает на мраморный пол шпага, шелестя, оседает шелковая ткань. Нас только двое здесь — я и приведшая меня сюда Звезда.