ни стоят передо мной – два брата-месяца, настоящие живые персонажи из сказки, захотела бы, не выдумала бы лучше.
Худого и выразительное лицо Апреля обрамлено копной непослушных кудрявых волос, темные глаза смотрят насмешливо и лукаво. Весь он прохладно-непредсказуемый, не знаешь, чего ожидать – первой свежей грозы, смывающей отголоски до оскомины утомившей зимы, или запоздалого снегопада. Зато солнце его особенное – ласковое и нежное, особенно дорогое от долгожданности и непостоянства.

Смеется рядом зацелованный солнцем золотоволосый Июнь: блики играют в кудрях цвета спелой ржи, но в серо-зеленых как озерная вода глазах дрожит и перекатывается тень грозовых туч. Самые темные грозы – его. Тоже, наверное, из-за контраста. Даже солнце не может вечно давать тепло, не расточая себя.

Я смотрю на них и не понимаю только одно: отчего я здесь, кто пустил меня в сказку? Но думать об этом нужно очень тихо, чтобы не услышали. А то и правда удивятся, да передумают. В конце концов, главный герой в сказках должен быть таким, чтобы читателю легко было поставить себя на его место. Улыбаюсь и слушаю, а говорим мы опять – о любви.

— … и что же значить «Встретить своего человека»? Кто он – свой человек? Тот, с кем в голове тараканы одного типа?

— Нет. Тараканы, помноженные друг на друга, имеют свойство лишь отягощаться. Свой – этот тот, при ком ты не боишься быть собой.

— А как же развиваться? Собой – это константой, состоящей из достоинств и недостатков?

— Давай объясню… Например, ты храпишь. И свой человек – тот, при ком не стыдно. При ком не притворяешься.

— То есть не проводишь рядом бессонных ночей лишь за тем, чтобы он никогда не узнал твоей страшной тайны?

— Именно… А необходимость развиваться это вовсе не отменяет. Более того, помогает. Когда вы вдвоем и принимаете друг друга, расти легче.

— Вот уж не знаю. Мне кажется, свой – тот, кто не ранит. Кого не ранишь ты. Стараешься хотя бы…
Самые уродливые шрамы всегда остаются не на теле, а на душе.

— Как у Дориана Грея?

— Да, например. И здесь важнее всего — научиться не бить того, кто сейчас рядом, за задетый шрам, за растревоженную боль. Он ведь не виноват в ней, напротив, лишь старается залечить. Иначе можно мстя за старую боль, лишиться того единственного, кто действительно хотел и мог тебе помочь.

— Знаешь, для меня сейчас любовь – танец с мечами, дне у двоих клинки направлены в сердце друг другу. И если однажды (для тебя всегда – недавно, независимо от того, сколько времени прошло) грань отточенной стали прошла насквозь, сделав сперва сердце больше, а после обрушившись пустотой, сложно допустить кого-то близко, позволить вновь подставить сердце под удар, едва тебя не убивший. Сложно вновь смотреть в другие глаза, видеть там тень и не спрашивать себя в этот миг «А вдруг и ты – тоже…», не бить самому на поражение просто, чтобы опередить…

— Сложно. Но иначе тебе всегда придется танцевать одной…

Ветер пролетает над поляной, подхватив отголосок не слов даже – молчания между ними, шелестом отзывается лес, принимая в себя тайну – одну на троих, свою для каждого. Сохрани, прошу, я вернусь через год, заберу у тебя эти слова или, кто знает, отдам новые. Потому что все сказки всегда об одном – о любви…