Он сильно болит в последнее время — мой седьмой лепесток, единственный подарок — может на погоду реагирует, может заживает, растворяясь среди прочих узорных буквиц, которыми отмечены главы книги-тела. Забавно, но от большинства самых поворотных событий жизни остались реальные следы. А поворачивала моя река всегда перед одним непреодолимым препятствием, непреступной гранитной скалой, которую не опрокинуть никаким напором, только размыть, расточить на мелкий щебень — любовью. Не всегда к человеку, но всегда — неразделенной.

Вот первая буквица — белая полоса на левой брови, какими так любят рассекать лица своих героинь авторы простеньких фэнтези-однодневок — и лица не портит, и пафоса добавляет.
Мне почти-семь (всегда один возраст для каждого события "почти-сколько-то-лет"). Я уже точно знаю, что в этом мире нужна только для одного — встретить того, кто меня ждет. Я часто плачу оттого, что впереди еще много пустых лет, потому что встретиться мы сможем только взрослыми. И не очень по-детски пытаюсь заполнить эту сосущую внутреннюю пустоту другими людьми, похожими на Него хоть немного.
Арсений раскачивает металлические качели, пытаясь добиться непрерывного вращения. Ему на год больше, он точно знает, что любит меня, как никто никого никогда не любил, у него в семье только мужчины — он, отец и дедушка, и нам обоим кажется, что это само по себе знак идеального сочетания для одинокий бабушки, мамы и меня. И все же я злюсь, отчаянно злюсь оттого, что точно знаю — пустота не уйдет, это не он. Летит темный стальной маятник, я хочу убежать, но почему-то падаю... Вокруг испуганные лица, я прислоняю ладонь к лицу — на пальцах густо-алое, теплое и соленое. Навсегда запомню, как смотрела с балкона мама, как сама увидела все ее глазами, неправдоподобно, невозможно близко. Лицо девочки, разрисованное только двумя цветами — правая половина бесцветно-белая, только блестит большой зеленый глаз, левая — равномерно-алая, словно залитая случайно опрокинутой краской.
Помню, как впервые плакала и говорила с Богом. Было очень страшно ощутить свою смертность — простую и внезапную, к которой, как оказалось совсем не готова. Потому что впереди много всего нужно сделать, и как же он, я же обещала, он ведь ждет...
Помню, ощутила как отступает от меня кто-то большой и внимательный, до того наклонившийся близко-близко, глядевший в глаза нежно и чуть насмешливо.

Над левым уголком губы маленькое полулунье, почти незаметное сейчас. Не знаю почему, но тогда мне казалось, что это еще дедушкина бритва. Хотя это, конечно, не возможно: станок был новый, а разминулись мы с ним больше, чем на 15 лет. Мне почти-одиннадцать, я только что рыдала в ванной и честно надеялась отравиться 4 таблетками ношпы, потому что точно поняла, что никто любить меня не сможет -- девочки в школе зажимали в узком темном коридоре, смеясь предлагали разрисовать светлый пушок над губой синим -- "так хоть немного симпатично будет". Со смесью злости и надежды махнуть по лицу рыжим пластиком, навсегда стирая с него клеймо уродства. Не рассчитала силы и нажим -- зато счастлива была невероятно, теперь все точно будет хорошо.
Прибежать утром в школу, встретиться глазами с последними двумя оставшимися у меня подругами. "Мы подумали, мы пойдем к девочкам, вызнаем о тебе, может сможем расположить их к тебе, потом вернемся". Как же неумело лгут дети. Конечно, милые, идите, потом вернетесь. А что еще можно сказать тому, кто учится предавать, сам еще обманывая себя благостью намерений?

На правой руке нежная белая линия почти замкнутого браслета. Опутавшая предплечье слишком длинная нить тарзанки, я сама старательно вязала узлы, думая, что так будет куда удобнее. Руку сперва обожгло, после обдало холодом. Две испуганные дамы: "Детка, ты без руки могла остаться. Шрам же будет, дай обработать". А я глупая и гордая -- обязательно будет, настоящее мое украшение, память, застывшая на теле алым росчерком.

Последняя искренняя детская молитва: "Пожалуйста, пусть он вернется". Мне почти-тринадцать, и то, что только что расцвело во мне, больше и безысходнее меня. Как уместить эту страшную в своем величии бесконечность, которую за неимение слов получше называют любовью, в теле одной маленькой девочки, пусть и переросшей саму себя на несколько лет?

"Я ехал сюда и знал, что обязательно встречу тебя. Ты -- мой подарок за долгое ожидание..."


"Но мне же тринадцать..."
"Я буду ждать."

И после этого обреченно понять, что молитва была последней. Меня услышали, но больше не ответят. Никто не склонится у изголовья, как в детстве.
Рисовать счастливую зиму на полях школьных тетрадей и слышать, как тикает таймер за левым плечом. Завтра не наступит, милая. От безысходности предчувствия, наверное, и смогла пережить штормовые ноябрьские воды, обнимавшие одеревеневшее тело. Серое на сером, и небо глухое и безответное.

Крестик у правого запястья, линия у левого... Два белых и нежных следа. Самых глубоких, пожалуй... Но и самых незаметных. Единственных, заживлять которые пришлось не в одиночестве. В этот момент понимать, что родство душ — не всегда апофеоз близости. Есть и нечто большее — бескорыстие того, кто рядом по доброй воле, а не от прихоти Предназначения. Мне почти-двадцать три...

И вот лепесток — королевский пурпур и приглушенная боль — совсем новый, не успевший поблекнуть, выцвести в пергаментном плену межстраничья. Как и тот — первый, не залеченный, оставленный на память специально, потому что уже была эта невыносимость мерного тиканья таймера, отсчитывающего время до взрыва, и необходимость жить после, даже если обещала, что "после" не наступит. Я как удар наотмашь говорю "двадцать четыре", опуская привычное "почти", так больнее...

Сладковато-горький привкус новой осени, совсем другой главы. Только кажется порой, что на отмеренные мне боли, радости, смерти и встречи просто не хватит тела, чтобы вписать каждую из них...