Утро выдалось с вопиющей недопустимостью прекрасным: за окном мягко течет сквозь кисею облаков солнечный свет, термометр с немыслимым для середины лета милосердием показывает +25, и единственное темное пятно в моей биографии на настоящий момент -- кружка умопомрачительно настоявшегося за ночь кофе. До начала дед-лайнового забега еще полчаса минимум... В такое утро обязательно нужно говорить только об одном -- о любви.

Питер... Из всех маленьких смешных влюбленностей и тяжелый на-всю-жизнь Любвей он -- единственная и уникальная. Может оттого и вскипает порой штормовым морем личная жизнь, что какой может быть покой, когда муж обязан делить место в твоем сердце. мыслях и творческих порывах с другим мужчиной, который к тому же -- город. Честности ради нужно отметить, что о занятом своем сердце я предупредила заранее, он знал на что соглашался...

Я говорила уж, что все самые глубокие и интересные отношения в моей жизни начинались с контрастов на уровне антипатии. Так вот, г-н Санкт-Петербург меня заочно пугал. Мне его отрекомендовали как деспотичного, нелюдимого мизантропа, единственной радостью которого является порча жизни людям, которым непосчастливилось оказаться в его обществе. Конечно, подобной рекомендации я полностью довериться не могла. Да и как, скажите на милость, если столько восхитительных людей -- Бродский, Гумилев, Ахматова -- описывали его совершенно иным! Но все же я боялась нашей первой встречи. Странно ли: 11 класс, в Воронеже зима такая, что приличных людей из дома не выпускают, солнца не видно с прошлого года и снег идет с такой силой, что, кажется, будто Небо решило заровнять надоевший ему пейзаж равномерным белым грунтом и только после написать заново, поверх закрашенного города другой -- но обязательно лучший -- мир. А у меня подготовка к ЕГЭ и Достоевский с его "желтыми пейзажами", низким небом и полной безысходностью... В общем в поезде со мной ехал огромный чемодан самых теплых и ярких из нашедшихся в доме вещей.

Состав въехал на укрытый стеклом вокзал, метро отсчитало положенные мне 7 станций и, подмигнув на прощание цветными плакатами со стихами, выпустило нас наверх. То, что я увидела тогда, будет самым сладким воспоминание жизни, самой потайной радостью, самой трепетной нотой, на которой замирает сердце, когда тебе говорят, что ты любима. Площадь была залита солнечным светом, под узорчатым фонарем растаял снег, обнажая непобедимо-торжественную зелень травы, небо расчертили черно-белые чайки. Таким было мое 15 января в Северной Венеции. Ни кого никогда -- ни до, ни после -- я не любила с такой внезапной и отчаянной безысходностью. И, наверное, никто так не любил меня...

Так и начались самые долгие, глубокие и искренние отношения в моей жизни: дружеские, романтические, мистические... Я видела разным его: когда он зол на весь мир зимой, и хмурясь, погружается в почти не растворяющийся мрак, когда он цветет непобедимым светом пробуждающейся весны, когда растворяется в непреодолимой нежности ранней осени. Он видел меня разной: я привозила с собой и разбитое сердце, и звенящие серебряные колокольчики мечтаний... Он смешил меня внезапными встречами, удивлял почти невозможными совпадениями (в один из моих приездов фонтаны Петергофа включила на полмесяца раньше сроков; мы гуляли тогда среди шутих и недотаявшего снега). Я рисовала его, писала о нем, дышала им... И всегда, независимо от времени года и прогнозов метеорологов, он встречал меня улыбающимся солнечным днем. А порой становился виден он сам, каким бывает, когда мы подолгу гуляем вместе, молча -- каждый о своем и при этом об одном и том же. Если в этот момент глядя прямо перед собой сосредоточить внимание на периферии зрения, можно увидеть его: темные волосы струятся до плеч, на худом лице с выразительными чертами (такие часто называют "породистыми") блестят непроглядно-бездонные омуты глаз, из-за полуопущенных ресниц не увидеть цвета...

Конечно, он предлагал переехать к нему, конечно, каждый раз, когда были слезы и беды, я соглашалась, но потом к счастью, все как-то само собой исправлялось. К счастью, потому что кто же по доброй воле променяет такое волшебство встреч, но рутину совместного быта, с поиском жилья и работы? К тому же мы оба прекрасно понимаем: природа наделила нас обоих сложными характерами и переменчивым настроением, и то, что радует при редких встречах, в быту может стать обременительным.

А так у нас уже 8 лет непреодолимое волшебство двух предназначенных друг другу влюбленных. Я вожу его с собой, куда бы не забросила меня судьба. Эффект сильнее, чем от обручального кольца. Здесь, в Воронеже, он не так заметен, но во всех городах, куда бы мне не доводилось прибыть путешественницей, обязательно звучал вопрос "Вы ведь из Петербурга?". Кажется, он знает об этом и немного родится. В ответ он всегда хранит на своих улицах меня: легконогую, не меняющую годами тень. Потому что раз в несколько месяцев обязательно промелькнет сообщение "Ты чего не сказала, что в Питере?! Я точно видел тебя сегодня в метро, выбежала на Ваське". Это подраненное им почи-бессмертие...

Говорят, у венецианок был обычай с утра в еду подсыпать мужьям слабый яд, чтобы вечером так же незаметно дать противоядие. Если же благоверный не ночевал дома... В общем, очень способствовало крепости семейных уз.
Наверное, я так же больна им. Отравлена терпким воздухом, самым близким на свете небом. У меня в венах вместе с кровью стучит темная вода его каналов. Если мы не видимся дольше полугода она начинает жечься, мешая спать по ночам, превращая знакомые провинциальные пейзажи в отголоски любимых черт.