Я почувствовала ее приближение еще днем: потускнело безоблачное голубое небо, словно пыль осела на окне маршрутки, от низа живота к груди поднялся тугой горячий комок, сердце забилось тяжело и неровно. Несколько тягостных минут -- и прошло. Там, раньше, в Крыму такое могло длиться часами...

Легкий безмятежный вечер, кино и прогулки среди мягко мерцающих фонарей. Луна низко висит над домами -- не отличалась бы, но не хватает одного края, словно отбит. И вдруг среди тех же пустых улиц горячий и влажный, такой знакомый ветер...

Ночью, вздрогнув, проснуться. С тоскою подумать о недели спокойной беззаботной жизни, бесцветных, текучих снов... По телу бежит волна жара, на часы можно и не смотреть -- я знаю который час. В густой тягучей дремоте горечь оборвавшегося сна.

Высокая мраморная лестница цвета слоновой кости (и как такие просторы могли уместиться в обычной московской квартире). Бежит вниз по ней "королева Марго", оставив позади бал и гостей, приглашенных мессиром. У нее непривычно-растерянное, почти испуганное выражение нежного юного лица, прежняя надменная властность исчезла словно сорванная за ненужностью маска. Золотисто-каштановые пышные волосы разметались по плечам. Голову стиснула корона из темно-серого, похожего на сталь металла. Два передних зубца загнуты, хищно обняв высокий лоб.
Следом за ней спешит свита. Я, смеясь, узнаю знакомые лица. Высокий молчаливый юноша с темными волнистыми волосами. (Знаешь, рыцарь, когда-то давно, в бесконечно-ином апреле, мне снилось, что спас меня, когда все отвернулись...) Обманчиво-хрупкая рыжеволосая девушка. (Для меня давно, вопреки распространенному мнению, низкий рост -- показатель удивительной силы. Все самые отчаянные, храбрые и упорные девы из известных мне, редко превышали 160...)
Узкое худое лицо, глаза, не переставшие меня поражать за все годы знакомства, глубокие, выразительные, пугающие в сочетании с нежной дружеской улыбкой.
Лица, лица...
Одно надо всеми: разметались по плечам волосы, серо-зеленые, холодные, страшные глаза человека, знающего, чего он хочет, знакомые глаза из давних чарующе-душных кошмаров...

Я стою на берегу широко разлившейся реки. Барон протягивает мне руку: "Мы ждали тебя так долго, одним нам не переправиться. Пора".
Берег кажется еще дальше под этим тусклым серым небом. Низко клонятся к воде деревья. Быстрый поток кажется черным и ледяным. Не доплыть, но страха нет. "Нас ждут, мы поплывем".
Изогнуть дугой тело, броситься в воду, пока не успела испугаться или задуматься. На удивление вода почти теплая и вместо страха обнимает покоем и уверенностью. Широкими уверенными движениями плыть вперед, туда, где на берегу стоят фигуры в латах и темных плащах. Удивиться, как легко преодолела расстояние, ухватиться за протянутую навстречу руку. В мокрой, прилипшей к телу одежде холодно, но это уже не важно. Добрались...

Лежать, пытаясь отвлечься от сведенной судорогой ноги, перекатывать под веками образы из снов, слушать, как гудит и мечется по пустой улице горячий ветер... Слушать, как внутренний плейлист прокручивает песни: низкий мужской вокал, порой почти срывающийся на речитатив, ему вторят несколько женских голосов. Стараться запомнить хоть строчку: я не слышала раньше этих песен, но знаю, если запомню -- найду.
Уснуть, едва посветлеет небо.

Утро принесло с собой тяжесть и жар. Не открывая глаз знаю, что небо холодно-серое, преддождевое. "Нужно же было вчера написать..."
В храме волна покоя, какого не ощущала давно. Не моего, мне его сейчас не разделить: горит в груди тугой жгут, давит на виски словно обручем боль.
Сегодня впервые на моей памяти Литургию не разделяли на две части, не пели "Оглашенные, изыдите". В какой-то момент жар и тяжесть стали почти не выносимыми. Подумалось: "Хороша я буду, если прям здесь рухну, поводов для пересудов потом на полгода хватит". Сесть некуда и воздуха не хватает. Уйти к окну, туда, где смотрит со стены строгое лицо, со смесью сожаления и облегчения подумать, что нужно бы уйти... Выглянуть наружу и увидеть как по брусчатке, за секунды укрывая ее сплошным потоком, начинают бить первые сильные капли. Вспомнить, для чего пришла, вспомнить все приготовленные слова, услышать, как вторя им вдалеке сотрясается от ударов грома небо.

Почувствовать словно тихо прикосновение к плечу. "Здесь не Крым, здесь другие традиции. Редко встретишь кого-то из ветхозаветных, кроме Моисея". И все же пойти в другой зал, пробежать взглядом по давно знакомым ликам. Заметить один среди прочих. Быть не может... Ни плаща, ни колесницы. Одет, как обычно изображают апостолов, из руки струится на землю белая лента свитка. И все же хорошая традиция подписывать изображения. "Здравствуй. И спасибо."

Вернуться к окну и увидеть, как на желтой стене дома напротив пляшут, прыгая между липовыми ветвями, солнечные зайчики. От колес проезжающих машин фонтаном летят брызги, рождая краткие, но яркие радуги.

Добежишь до остановки, маршрутка отсчитает положенное ей до Цирка расстояние. Выглянешь на улицу и не поверишь: словно и не было грозы. Горячий сухой асфальт и безоблачное небо, люби в автобусах как веерами, обмахиваются газетами... Только воздух стал чище и прозрачнее, и лазоревое небо блестит, словно кто-то с добротой и нежностью провел по нему влажной тканью, стирая осевшую пыль.