• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
11:37 

Которую ночь мне снится один и тот же сон: серая пелена, как вековая паутина, укрыла мир вокруг меня, смазав очертания предметов и людей, погасив краски. Среди этого марева на периферии зрения скользят за моей спиной серые тени Своры, то обретая человеческие черты, так что я почти могу узнать их, то расплываясь сгустками тумана. Их много, они молчат и ждут…
Порой мелькают в этом хороводе лица друзей – бликами лунного света на запыленной поверхности зеркала, теплым прикосновением, напоминанием, что мир вокруг меня еще живой… Краткий мир – и вновь я одна в центре все плотнее сжимающегося кольца. Я слышу приглушенно-шелестящий шепот за своей спиной, лопатками ощущаю пристальные взгляды…
Нет, не одна. Рядом застыл неприступной стеной, молчаливым черным изваянием, знакомый до боли под шестым ребром, силуэт. Он – темнее всего, что меня окружает в этом мире, но он полон ощущения жизни, от его присутствия разливается покой, утихает жгучая боль между лопатками. И замолкает, отступив, гончая Стая…

Первым приходит звук… Высокая нота флейты, радостный и звонкий напев, как весенний ручей, как ветер с моря, напоенный ароматом соли и пряностей. Открываю глаза. Где я?
В комнате рассеянный сумрак, сквозь приоткрытые занавеси пробиваются первые солнечные лучи, выхватывают светлыми неровными пятнами света окружающие предметы: стяг на стене, рукоять клинка, стоящего у изголовья, алые лепестки цветов…
Кажется, это место я зову сейчас домом…

«Давно ты уже не спишь?»
«Не очень. Мне сложно было уснуть, я спиной чувствовал чей-то взгляд. Феа, чей?»
Имя… Сплетение звуков, выражающее «Я есть». Часть силы, часть сути. Это радость – слышать, как тебя окликают музыкальной фразой, отражающей тебя, делающей хоть на миг определенным и живым. «Вначале был Логос…»
Феа… Феалин… Перекатываются в горсти хрустальные бусины, со звоном падают на пол. Переливаются чистым серебряным смехом вплетенные в ажурную вязь легкие колокольчики.
Имя -- мое?

Зачем я здесь? Небо за окном переливается как драгоценный королевский венец – лазурь и серебро, бледное мягкое золото солнца, перламутр облаков… Ветер сплетает в небесной глади немыслимые узоры.
Ветер и небо – последнее, что осталось живым в моем мире, точка отсчета, опираясь на которую я каждый раз нахожу себя. Я не знаю ответов, я давно потеряла их, но я все еще есть. А значит им придется возникнуть вновь, какими бы они ни были.


19:20 

Когда начинала вести записи, мотивов было два, и оба простые: во-первых, мне самой наконец стала интересна моя жизнь, во-вторых, я уезжала больше, чем на месяц, оставляя за спиной маленькую, но гордую армию из друзей и близких. Которым по странному стечению обстоятельств моя жизнь тоже казалась интересной и осмысленной.

Если ненадолго отложить в сторону скромность и лукавство, часть меня могла предположить, учтя наличие литературного образования и некоторого количества одобрений, отсыпанных за эти годы моим художественным способностям, что круг людей, пролистывающих на досуге мою писанину, расширится.

Но вот идея о том, что кому-то станут настолько интересны подробности моей биографии, что они найдут возможным тратить свое личное время на обсуждение моих вкусов, интересов и степеней духовной близости с кем бы то ни было, мне как-то совсем не приходила в голову. Чувствую себя нашумевшим бестселлером: любить -- не любят, читать -- не читали, но не обсудить, как интеллигентные и идущие в ногу со временем люди, просто не имеют возможности.

Милые, у меня гостеприимный дом, коллекция чаев на любой (даже самый изысканный) вкус и масса свободного времени! Приходите, я сама вам все расскажу, раз так интересно. Зачем же придумывать зазря... Богатую фантазию лучше приберегите до ближайшего литературного конкурса.


18:15 

Когда были в Праге, добрый наш гид -- восхитительного ума и чувства юмора дама из иммигрантов -- рассказывала, что когда Русский квартал по весне или осени накрывает эпидемия депрессий, местные хмуро замечают что де "призрак Кафки гуляет по кварталу". Это было мое первое знакомство с данным автором.

Наверное, впервые тогда первое неприятное впечатление от мужчины стало предвестником весьма интересных отношений...

Второй, связанной с этим персонажем историей, был рассказ о том, что свое творчество после смерти Кафка завещал сжечь, переплюнув тем самым столь любимый массами подвиг Гоголя. К немалому сожалению повествователя, завещание нотариально заверено не было и, как следствие, тексты дошли до благодарных потомков в полном объеме...


Сейчас особенно актуально. P.S.: "От этого раннего вставания, - подумал он, - можно совсем обезуметь. Человек должен высыпаться. (с)



12:40 

Истинно говорю вам, кто верит снам, тот подобен человеку, что тщится поймать ветер или ухватить тень. Прельщается зыбкими отражениями, зеркалом кривым, которое лжет, либо вещает вздор на манер женщины рожающей. Воистину глуп тот, кто миражам сонным верит и спешит призрачным путем.
Однако же, кто снами пренебрегает и не верит им совсем, тот столь же неразумен. Ибо, ежели б сны вообще никакого смысла не имели, то зачем тогда боги, творя нас, даровали нам способность видеть сны?
(Премудрость пророка Лебеды, 34:1)*

Вообще описывать чужие сны не в моих традициях, но в этот раз оно того стоит.
Эльфище, бегавший в «Ведьмака» до поздней ночи с упоением раскадированного ценителя благородных напитков, спал в это раз настолько крепко и радостно, что его спокойствие передалось и мне. Утром оба проснулась непривычно поздно (для меня проспать до 9.15 сродни магии), первое, что увидела, была его довольная улыбка.

«Мне такое снилось»…

Кажется, какой-то фестиваль. Мы с тобой стояли в первом ряду и комментировали происходящее на сцене. Если опустить все филологические экзерсисы, к которым мы прибегали, суммарно можно сказать, что нам не нравилось то, что мы видели. На сцену шагнула дама в странном платье, цвета коричневой сепии, украшенном торчащими во все стороны перьями. Из-под непричесанного темно-коричневого парика смотрело густо накрашенное лицо. Ведущий громогласно представил этот реликт как «Йеннифэр из Венгерберга». Я не выдержал, повернулся к тебе и сказал, что ты обязана выйти на сцену. Ты сперва отнекивалась, потом согласилась, если я выйду вместе с тобой.
Мы зашли за кулисы, а там натуральная кунсткамера: штук 20 Йенн, одна другой страшнее. Я уже не выдержал, подошел к ведущему, предложил их толпой выпустить (а заодно и зрителям огнестрел выдать, раз они стоят так удобно). Он кивнул, пошел объявлять.
«Ты пойдешь после них». Смотрю, ты опять сопротивляться начала. «Ты обещала, иди».
Выходишь следом, ведущий опять объявляет «Йеннифер из Венгерберга», в зале сперва свист и ропот, потом все стихает. Несколько мгновений тишины, и постепенно нарастает гул одобрительных голосов. На тебе длинное платье с пышными белыми рукавами и глубоким вырезом и бархатка, чуть отличная от твоей. Ты все еще смущенно оборачиваешься ко мне, просишь выйти. Я неохотно шагаю следом, поскольку не понимаю, чего ради, но зал опять взрывается гулом одобрительных возгласов. Я смотрю в боковой монитор и вижу, что на мне броня школы Волка и оба клинка за спиной.
Мы уходим опять за кулисы, и видим, как бы ты думала кого? Феаноринга собственной персоной. На твой вопрос «И с чего бы ты не в самурайщине?», она довольно улыбается и говорит, раз ты давно хотела этот фэндом, она решила поддержать. Знаешь, кто перед тобой? «Цири?» Правильно, Цири.
Мы оборачиваемся на стук каблучков и видим, как к нам идет Дракоша с лютней наперевес, в пышной шапочке и на во-о-о-о-от такенных каблучищах. Но это мелочи. Больше всех порадовал Графт. Знаешь кем он был? «Лютиком?» Нет… еще попытка? «Императором?» Еще каким! Белое Пламя, пляшущее на курганах врагов, собственной персоной!
Мы хотели уйти, но к нам подбежал ведущий и попросил выйти на сцену всеми еще раз. Мы вышли и с удивлением обнаружили, что сопровождают наш выход слова о том, что «гран-при фестиваля получают»… Мы попытались сказать, что выходили вне конкурса, но они и слышать ничего не хотели. Ушли мы с призом.
Стоило нам шагнуть за порог здания, как нас обступила толпа Йеннифер. Штук 300, наверное. Со всех сторон летели гневные выкрики. «Стерва крашенная! Кто тебя звал!» Я обернулся на тебя и заметил, что в твоих руках подаренный мной бастард. Они кинулись на нас. Ох и баталия началась! Ты была чудесна: развевающиеся волосы, сверкающий в руках меч. Мы с Графтом стали спина к спине и устроили настоящую мясорубку, вихрем вкрутившись в толпу.
Отличный вышел сон…»

«Знаешь, почему я с тобой, мельдо? Вряд ли мне еще хоть раз повезет встретить кого-то в ком столь же причудливо сочетались воспаленное воображение и любовь ко мне. С годовщиной, милый!»


*"Владычица озера". Анджей Сапковский


10:22 

В моем доме поселилась юная 17-летняя дева... У нее большие печальные глаза цвета малахита, ссутуленные плечи и разбитое сердце. Последнее обязательно и перманентно, поскольку иначе в 17 лет жить просто невозможно. Она просыпается по утрам раньше меня -- это, пожалуй, самое обременительное. Поскольку, если вовремя не проснуться вслед за ней, день может оказаться безнадежно испорченным: она погрузится в свои великие размышления о бренности бытия и тщете всех человеческих ценностей. И мне придется сидеть и слушать. А у меня масса работы и в принципе дивные планы на лето, раз Небеса расщедрились в этот раз на неизменные +20.

Так что мне приходится вставить, идти на кухню, ставить кофе, подбирать в него лучшие из моих специй и после безнадежно портить этот подбор ванилью. Мне приходится искать ей новую музыку, красивую и взрослую, взамен ее эльфийским балладам, поскольку последние ее неизменно приводят к уже означенному механизму (см. она погрузится в свои великие размышления...). Мне приходится тщательно отбирать для нее литературу, фильмы, собеседников, планы на день. Рассказывать о взрослой жизни, иногда чуть циничнее, чем мне самой хотелось бы, кормить почти с ложечки, объясняя, что "кушать нужно, а от овсянки будет личико чище и фигурка стройнее". Примерно к обеду она успокаивается и начинает улыбаться. Она верит, что я все могу исправить, раз я взрослая и все так хорошо знаю. И дальше можно простраивать свой день спокойно, вернется она не раньше вечера. Закаты -- ее неизменна стихия. И мне нужно будет искать ей фильм, хорошо бы еще и компанию к нему. Рассказывать истории о сильных и успешных, обещая, что, если она будет умницей, сама станет такой. Вовремя прогонять ее спать или хотя бы просто отключать интернет. "Без темноты не вырабатывается мелатонин. Без него ты и не восстановишься".

Я бы может и оставила ее играть в эти великие переживания, в конце концов мне всегда бесконечно импонировал взгляд на мир Волшебника из "Обыкновенного чуда". Но от бессонниц у нее круги под глазами, осунувшееся лицо и обесточенность, а тело у нас одно на двоих, причем мое...



14:32 

Я беру мягкий шерстяной плед цвета изумруда и мха, пахнущий речной мятой, кутаю ее ссутуленные плечи. Иду на кухню, завариваю крепкий душистый чай, горьковато-дымный, осенний. Специально наливаю в ту самую кружку, с которой когда-то начался Дом.

Я говорю ей: «Смотри! За окном наша осень, ее никому у нас не отнять. Еще много дней весь мир будет, как распахнутая настежь сокровищница: золото, серебро, багрянец, лазурь и пурпур…»
Я говорю ей: «Смотри! К тебе голуби прилетели, они привыкли уже, подлетают к открытому окну, почти готовы брать крошки с ладони».
Я говорю ей: «Мы скоро уедем, туда, где свет свечей, шелест платьев, звон струн. Тебе понравится, вот увидишь».
Я говорю ей: «Все будет хорошо. Я рядом, я всегда рядом…»

Она последний раз не то всхлипывает, не то глубоко вздыхает. И, кажется, совсем успокаивается. Я еще раз провожу ладонью по взлохмаченным волосам и ухожу на кухню. Здесь за окном серое небо и ветер. Мне легко говорить все это ей, но здесь, в одиночестве плечи ссутуливает тяжесть несказанных мыслей. Мне так нужно услышать сейчас это волшебное «Все будет хорошо. Я обещаю». Я упираю подбородок в колени и вдруг ощущаю, как плечи кутает мшисто-зеленый плед, пахнущий рекой и ранней осенью. И чья-то невидимая ладонь проводит по волосам…


13:12 

Лошади шли легкой рысью, настолько мягкой, что отсутствие седла никак не давало о себе знать. Привыкшие ходить в паре, они спокойно повиновались командам эльфийки. Лес окончательно проснулся и теперь полнился самыми разными звуками: отовсюду долетали разноголосые птичьи трели, чуть скрипели под суровой лаской усилившегося ветра могучие ветви вековых деревьев. Вскоре окружающий пейзаж изменился, – дорога сделала небольшой поворот и распалась на три неравные части: от основного тракта пролегли в стороны два пути. Налево в гущу леса вела едва заметная тропа, покрытая жухлой и редкой травой, было видно, что ходят здесь не часто. Направо уходила широкая грунтовая дорога, усеянная следами колес и копыт. Прислушавшись, девушка чуть натянула правой рукой повод и тронула пятками бока лошади. Времени оставалось совсем немного.

Вскоре дорога сделала еще один поворот и вывела всадницу на вершину холма. Здесь лес обрывался, путь пролегал вниз по склону к небольшой деревне. Отсюда были видны деревянные дома с двускатными крышами, люди, занимавшиеся повседневными делами. Ветер принес сладковатый запах дыма: где-то пекся хлеб. Развернувшись, девушка вернулась немного назад и направила лошадей в чащу. Отъехав на достаточное расстояние, она спешилась, сняла с обоих коней упряжь, и старательно спрятала ее под раскидистыми корнями дуба, для верности укрыв палой листвой. Из походной сумки эльфийка достала сменное платье, с сожалением сняла кожаный колет и отстегнула перевязь с парными клинками. Сразу стало неуютно от нахлынувшего ощущения незащищенности. Удостоверившись, что на животных не осталось отличительных знаков, она чуть подтолкнула лошадей в направлении поселения. Запах жилья был достаточно сильным, чтобы кони сами медленно побрели в сторону деревни. Затянув ремни торбы туже, она решительно зашагала обратно к основному тракту. Солнце было почти в зените, когда она вышла на дорогу, ведущую к городу. До того, как должна была появиться повозка, оставалось немногим больше часа.



***

Фрея полулежала, прислонившись спиной к колесу, и слушала монотонный гул. Кровь пульсировала в висках, отдаваясь в голове городским набатом. Солнце поднялось высоко над деревьями и уже начинало припекать, добавляя новые сложности и без того не радовавшему ее положению вещей. Она уже стала подумывать, не перебраться ли в тень, чтобы живописно предстать павшей за правое дело в более комфортном окружении, как вдалеке послышался шум колес и конских копыт: торговый фургон подоспел как нельзя вовремя. Вскоре шум затих, послышалась брань, и кто-то осторожно коснулся ее плеча. Выразительно застонав, Фрея открыла глаза. Склонившийся над ней мужчина оказался горожанином средних лет, весьма успешным, если судить по ладно скроенному кафтану и весьма солидному брюшку, нависавшему над широким кожаным поясом.

— Госпожа, вы целы? — мужчина опять легонько потряс ее за плечо, — Что случилось? На вас кто-то напал?

Фрея попыталась приподняться, но набат в голове загудел с удвоенной силой, и она, охнув, опустилась обратно. Медальон стража звякнул о кольца кольчуги, блестя на солнце зеркально отполированной латунью. Торговец стал причитать с удвоенным усердием.

— Пресветлые боги! Да где это видано, чтобы на честного человека разбойники среди бела дня нападали?! Куда власти смотрят?! Порядочному человеку уже и на улицу ступить страшно! За что только мы подати платим! Госпожа Фрея, вы на меня обопритесь, я вас в фургон отведу, там прилечь есть где. Вы, по всему видать, в столицу двигались?

— В столицу, — подтвердила Фрея, опираясь на протянутую руку, и вновь предпринимая попытку подняться. Торговец крякнул, принимая вес стражницы, но подняться ей все же помог.

— Так я вас отвезу. У меня и лекарства с собой есть. Времена нынче не спокойные, кто знает, что в дороге пригодится, сохрани Пресветлые!

Мужчину она узнала. Господин Тарнхальд был торговцем средней руки, имевшем небольшое, однако приносившее стабильный доход дело. К стражам он обратился недавно: его помощник заявил, что на лавку напали неизвестные, вынесли добрую часть товаров, и устроили солидный погром. Фрея тогда сама взялась за это дело, оказавшееся до оскомины простым. Паренек, и без того бывший с купцом не в лучших отношениях, повадился по-тихому выносить товары, а когда узнал, что в преддверии крупной закупки хозяин собрался провести ревизию, решился на отчаянные меры: довынес большую часть ценностей, раскидал и попортил то, что не смог унести, надеясь, что этим осложнит подсчеты, и притворился пострадавшим от нападения. Врал он из рук вон плохо, стоило Фрее чуть его припугнуть, от страха начал путаться в собственных историях и в конце концов признался. Большую часть товаров нашли у него же: парнишка не отважился их перепродавать, справедливо опасаясь, что подобные фокусы быстро выйдут наружу в небольшом городке. Господин Тарнхальд тогда был вне себя от радости, поняв, насколько меньшие убытки выпали на его долю, и в благодарность предлагал стражнице выбрать любой из своих товаров.
— ...так вот и пришлось самому теперь везти все в город. Нового подмастерья я себе не нашел, да и как теперь его найти, когда кругом одни бандиты, только и думают, как честного человека обобрать.

Монотонная речь Тарнхальда, размеренное покачивание фургона и тепло осеннего воздуха действовали усыпляюще. Мазь, которой торговец обработал ушиб, приятно холодила кожу, притупляя боль. Колокольный звон в голове наконец утих, и Фрея сама не заметила, как погрузилась в сон.

***

Солнце было высоко в небе, пророча не по-осеннему теплый день, грунтовая дорога пылила, оставляя на темной ткани платья сероватые разводы. Дорога сделала еще один поворот и стала уходить вниз. Лес остался справа: теперь деревья и кустарники высились, отделенные высоким — в два человеческих роста — склоном. Через просветы в стволах деревьев сияло безоблачное небо. По самому краю дороги был обрыв: отвесный косогор был усеян небольшими каменной породой, проступавшей из-под земли, и редкими кустарниками. Далеко внизу виднелась узкая полоска мелководной речки, поблескивавшей в солнечных лучах.

Вдруг какой-то шум привлек внимание эльфийки. Стараясь не показывать тревоги, она бросила взгляд на заросли бузины за спиной. Беспокойное дрожание ветвей было вызвано явно не ветром. Над ее головой мелькнула серая тень, на мгновение заслонив солнце, и девушка увидела перед собой волка. Некогда мощное тело сейчас исхудало, кожа обтягивала широкую грудь, на которой даже сквозь шерсть проступали ребра. Животное явно оголодало, отчаявшись настолько, что решилось выйти на оживленный тракт. Эльфка отпрянула в сторону небольшого валуна, лежавшего на самом краю обрыва, одновременно с этим накладывая стрелу на заранее натянутый лук. Горько жалея о лежащей в торбе кожанке, девушка спустила тетиву. То ли от волнения дрогнула рука, то ли ветер сбил намеченную траекторию, но стрела пролетела мимо зверя, ударив в склон, глубоко увязла в почве. Волк утробно зарычал и вновь прыгнул. Вскрикнув, эльфийка шагнула назад, уклоняясь за широкий камень. Волк попытался отклониться, но, не удержавшись, сорвался вниз. Несколько раз серая тень еще мелькнула среди кустарника, потом послышался гулкий удар и всплеск. Дальше девушка не смотрела. Поднявшись с земли и отряхнув платье, она вернулась на тракт. И как раз вовремя: за ее спиной послышалось приглушенное конское ржание.



12:43 

Плач — утешение для простых женщин, а красивые женщины идут за покупками. ("Хорошая женщина")

Нам нужно было родиться в другое время, родная. Или хотя бы читать другие книги. Нормальные подружки бегают по магазинам играючи, со смехом влетаю друг к другу в примерочные, предлагая самые немыслимые варианты. Эдакие игры в куклы для повзрослевших девочек.


У нас все по-военному прямо и понятно: вижу цель, не вижу препятствий. Вместо порыва души рациональность: цена, качество, функциональность, и "потом их можно будет в игровые переделать".

Замираю у стенда с которого на меня улыбаясь скалится бело-голубой тигр, тянусь, ища размер — все чудовищно большие — вижу удивленные глаза продавщицы. Ну конечно большие, это мужской отдел. Уже который день пытаюсь побороть в себе желание переодеться в мужское и состричь и без того недлинные волосы. Кажется, что так станет спокойнее и безопаснее. Милая, права была госпожа Стайнем: "Мы сами стали теми парнями, за которых в юности хотели выйти замуж".

Хорошо, что есть ты, ставшая сразу двумя тенями за моей спиной, кого я могу услышать не смотря на внешнее и внутреннее расстояние, с кем рядом нельзя быть слабой, не потому что не примешь, а потому что нести в гору одинаковую для двоих ношу и сетовать, что тебе тяжело нельзя никак. Можно только улыбаться, петь и рассказывать, как прекрасен разряженный воздух, как светятся изнутри облака, как однажды мы взлетим, оттолкнувшись мысом носочка от твердого гранита скалы.

И когда теперь я беру в руки саблю, я по-прежнему ощущаю две ладони на своих плечах. Просто теперь они обе — твои, нежная моя рыцарь...


12:46 

Первым приходит звук — мерные удары каблуков о мраморные плиты, чёт-нечет, чет-нечет. После рождается картина: утопают в густом сумраке колонны, в зале нет стен, лишь эти бескрайние ряды... В глубине синего сумрака отблеск — серебряная вспышка луча выхватывает из этой неподвижности круг колодца. Я не слышу, но кожей ощущаю, как перекатывается в нем пульсирующий ключ родника. Я знаю одно: он — моя цель.

Скрип кожаной подошвы за спиной, змеиное шипение скользящего из ножен клинка. Почти не вздрогнув обернуться в одном порыве, машинально выставить блок. Сумрак позади меня обрел очертания человеческой фигуры. Широкие сладки скрадывают силуэт, превращая его в сгусток мрака, слабый свет выхватывает лишь две детали — обнаженную шпагу, нацеленную мне в грудь, и неестественную алебастровую белизну лица. Маска. Правильные до неразличимости черты искажены гримасой обиды.

Выпад. Ухожу в сторону, отбив летящий к сердцу клинок, рассекаю воздух в контратаке, целясь в плечо. Звон, почти нестерпимо громкий в этой тишине. Репоcт. Тонкое лезвие летит к прежней цели, отведя мой клинок. Увожу корпус вниз и влево, уходя в выпад. Мне чудится, что черты моего соперника исказила улыбка, но маска остается неподвижной. Звон. Протяжный стон стального клинка, я не успеваю поставить защиту. Шпага в его руке на миг вспыхивает, уловив бледный луч, горло пронзает острая боль, и мир темнеет.

... Кухня озарена мягким светом послеполуденного осеннего солнца, ветер колеблет легкий тюль. Идеальное окружение, если подумать. Но думаю я сейчас совсем не об этом. Напротив меня за столом мой собеседник рассуждает от чем-то простом и повседневном, мне бы поддержать тему, но каждое слово отчего-то усиливает приглушенную до поры боль в горле. Я еще успеваю подумать о том, что обида — до глупого инфантильное чувство, прежде чем оно накрывает меня как волна, и кто-то другой, чью незримую тень улыбки я успела уловить, отвечает вместо меня...

Мерный шорох шагов, с носка на пятку, легко. Я вижу впереди сияющую трапецию луча, я уже различаю мерное дыхание живой воды, улавливаю легкое дуновение ветра...
Спиной ловлю чужой взгляд, за миг до удара успеваю качнуться в сторону, выставив руку с мечом. Звон. Взлетают как огромные черные крылья рукава балахона, вспыхивает белое пятно маски. На белом лице застыла гримаса ужаса... Звон. Ныряю под его клинок, стараясь дотянуться до корпуса. Едва успеваю уклониться от репоcта. Звон. Шаг, подшаг, выпад... Чуть скользят по мраморным квадратам туфли, мелочь, но она лишает так необходимого сейчас равновесия, покоя, собранности. Кто ты? Я не слышу твоего дыхания, но ощущаю под маской тень затаённого смеха. Удар в верхнюю кварту, блок, выпад отшагом. Вздрогнув, ловлю в черном провале глазниц чужой взгляд и замираю, забыв себя. Всего на мгновение. Но этого достаточно. В солнечном сплетении расцветает огненная вспышка боли, мне кажется, я успеваю уловить шелестящий смех...

Подо мной играет и пританцовывает рыжий жеребец. Совсем юный, капризный и невоспитанно-добрый. Чуть пылит под копытами грунтовая дорога и, выхваченные лучами закатного солнца, облачка пыли кажутся драгоценной золотой пыльцой из старых сказок о волшебном народце, обитателях Холмов. Смеющийся рядом рыцарь протягивает мне ладонь, я подаю свою, перехватив поводья правой рукой. Мы едем молча какое-то время — стремя в стремя, рукав в руке и весь мир — только запах отцветающего лета, прогретых раскаленным дневным жаром трав, летящий от заката ветер и мерный приглушенный звон и предвкушение полета... Он мягко отпускает мою руку и первым направляет коня в галопом. Я ударяю пятками в рыжие бока и хочу рассмеяться, но в солнечном сплетении вспыхивает тугой горячий ком. Тело становится деревянным, словно неумело выточенная игрушка. Только свистит ставший вдруг плотным и злым ветер. Вскрикивает за спиной рыцарь, нужно бы остановить потерявшего управления коня, а я не могу пошевелить сведенными судорогой пальцами...

Весь мир — синий сумрак и серебряный свет. Мне осталось не больше пары дюжин шагов. Я уже могу различить бледные листья плюща, узором увившие каменную чашу родника. Развернуться, уходя в выпад, первой. Не на звук даже, на мягко вспыхнувшую на мгновение боль прежних ран. Шелест рвущейся материи, мне чудится удивление в укрытой маской темноте. Взирающее на меня белое лицо неподвижно, я не знаю, как назвать чувство, застывшее на нем. Репост. Отшаг, выпад отшагом. Я спиной к роднику. Он — моя цель, а не ты, маска. И если ты не даешь мне к нему дойти, что ж, я смогу к нему отступить.
Шаг за шагом я отступаю, не думая об атаках, лишь выставляю блоки, держа намеченную линию движения. Защищаясь, ухожу в боковой выпад, своим клинком блокирую клинок. Совсем близко алебастровое лицо, только протянуть руку... Кто же ты? Маска легко ложится в мою ладонь, падает на плечи капюшон балахона. Чуть прищуренные зеленые глаза, вздернутый нос, ямочка на подбородке... С той же застывшей неподвижностью на меня смотрит мое же лицо. Оскальзываюсь и падаю, видя, как мой двойник искривляет в усмешке губы "Я — это ты", и сердцем принимаю клинок...

Первым приходит звук — мерно вздымается сонная грудь ночного моря, я слышу как волны перекатывает камни на дне ущелья... Ветер поднимает их шелест к самому краю обрыва. Холод ночного ветра, скользящего по коже — следом. Вспыхивают над головой росчерки звезд. Глиняную породу размыли дожди, обнажив каменную крошку — острые грани больно впиваются в обнаженные ступни ног.
Нет той мимической маски, что своим узором запечатлела бы это чувство. У Отчаянья нет лица — оно все тело делает каменным, неподвижным, завершенным, почти совершенным. В жизни человеку подобного не достичь, мы завершаемся лишь однажды.

Я хочу найти другие слова, но в груди пульсирует словно сотканный из лавы цветок — жгучая черная боль, и нет сил ни на что, даже последние два шага не одолеть. Я почти согласна, но что-то мешает, что-то влечет к иному, словно тихий звон доносится из глубины.

Тихое дыхание воды, серебристый свет ночного неба, что-то больно впилось в ладонь. Каменная крошка? Нет, изгиб застывшего мраморного плюща. Я опираюсь о бортик и вижу как в центре мерно вздымающегося ключа дрожит отражение звезды, кажется, что это бьется переполненное сиянием сердце. Протягиваю руку: вместо обжигающего холода ключевой воды мягкая прохлада, вода, впитавшая в себя свет, наполняет ладонь.

Вздрагивает, пытаясь отшатнуться, склонившийся надо мной двойник. Капли вспыхивают в звездном свете серебряной радугой. Я вижу, как черты его последней маски — моего собственного лица — плывут, словно поставленная слишком близко к огню восковая фигура: нерешительность, удивление, испуг...

С гулким звоном падает на мраморный пол шпага, шелестя, оседает шелковая ткань. Нас только двое здесь — я и приведшая меня сюда Звезда.


18:32 

Быть кем-то другим… Носить на пальцах совершенно невозможное количество колец, не боясь, что злое серебро под вечер оставит на коже бледные, но все же различимые ожоги. Просыпаясь, смотреть из широкого окна своей комнаты-студии на занимающийся над городом рассвет. Легко менять адреса, религии и обувь, всегда оставаться изнутри неизменно-верной Ему, и какая разница каким именем призывать, если Он и так всегда рядом.

Я хотела бы дышать этим вечерним ветром — сладким и терпким, как сдоба с корицей, пить его мелким глотками вместе с утренним кофе, чувствовать, как по вена бежит пополам с кровью его дождевая вода. Захлебываться невместимой нежностью к этому городу, его особенному воздуху, живым улицам и домам, людям, обитавшим в их лабиринтах....

Я хотела бы забегать в костел, как к себе домой, чуть торопливым жестом чертя в воздухе знамение, едва заметно сияющее если смотреть боковым зрением. Преклонять колени о каменные плиты там, где пролегает кратчайший путь от запыленных кед до подножья алтаря. Погружаться в это сияющее молчание, всегда зная, что стоит тебе захотеть, и оно станет по праву твоим.

В дни опустошения и тоски, когда тебя охватывает внезапно возникшее чувство пустоты под ногами – словно идешь по стеклу над пропастью, приходить в маленький домик на одной из тихих парижских улиц, эту вневременную келью 21-го века, где на двух этажах ютятся кухонька, гостиная и спальня-кабинет, такие тесные, что не понятно, как тут вообще способны разминуться два человека, сжимать непослушными пальцами латунное кольцо на входной двери, долго не решаясь нарушить тишину этого места своей потаенной бурей… С тревогой вслушиваться в шаги, приглушенные, словно стук сердца.

Знать, что ты – самый богатый на земле человек, потому что тебе принадлежат эти теплые руки с темными узорами вен, эти лучистые глаза, похожие на два полированных янтаря, вобравших в себя солнечные блики нездешних морей, это огромное сердце, где шумят морские волны, плещутся рыбы, цветет белоснежный шиповник и колокола соборов возвещают вечное Воскресенье.

«Я так смертельно устала, патер… Я живу без тебя уже больше четверти века…»

Быть кем-то другим…

21:01 

Брат мой, я так устала от людей. Мне до сих пор ночами снится моя утраченная бессмертная тоска упорядоченного мира, где размеренное совершенство намеченного пути не оставляет почти никаких альтернативных вероятностей. Единый прямой путь, как луч, как клинок… Я так горько завидовала людям, их непостоянству, их сиюминутной свободе, их праву не быть собой, не помнить прошлого и не ведать будущего.

Я ведь говорила тогда, помнишь, это не символ, не игра – это черта, за которой не будет возврата. Помнишь, как я боялась тогда, что это ловушка – мои идеальный мир. И все же мне казалась, что свет моего обретения, два сердца, бьющиеся как мое, две руки на плечах, что дарят ощущение полета сильнее, чем крылья, два сияющих клинка – это невозможное чудо стоит того, чтобы рискнуть.

Среди искрящегося волшебства весны, среди раскаленной пустыни лета – шестого круга, что столь подробно описал гений Данте (а чего еще было ждать еретику?), среди медленно остужающей осени, когда Его рука извлекла меня из печи и отпустила, оставив наблюдать, как медленно остывает в груди, ставшее новым и непривычным, сердце, и молить, чтобы нигде не оказалось дефекта, поскольку лопнувший после обжига сосуд уже не переделать, только растереть в мелкую шамотную крошку, среди подступающего льда зимы (а чего еще было ждать нераскаявшемуся клятвопреступнику?) я просила только об одном. Я чувствовала себя Фаустом Гете, я знала, что лишь одних слов, одних мыслей я не должна себе позволить. Оборачиваясь назад, я только один вопрос задавала себе: «Хотела бы ли я, чтобы этого никогда со мной не случилось?». И каждый раз с замиранием сердца ждала ответ, замечая, как паузы перед ним становятся все длиннее, а внутренний голос все неувереннее.

Сейчас в моей ладони сияют хрустальными бусинами две мысли: нет, я не жалею и не желаю повернуть назад; да, это была иллюзия и ловушка, в которую я шагнула по доброй воле. Ибо по-прежнему я не умею подменять свою память, и однажды случившееся помню как происходящее здесь и сейчас. Свой ответ я дала сама, видя, что спусковой крючок щелкнет, стоит мне сделать решающий шаг.

Так рождаются легенды об изгнанниках, затерявшихся в повседневной суете людской жизни. Что ж, я всегда говорила, что я плохой писатель, поскольку не умею сочинять, только описывать реальность другими словами. Смешно, мы говорили об этом только вчера: самые клишированные сюжеты – наши, но отказываться ли из-за этого от себя, и того, что считаешь правдой?


записки на обрывках тишины

главная