18:18 

Он сильно болит в последнее время — мой седьмой лепесток, единственный подарок — может на погоду реагирует, может заживает, растворяясь среди прочих узорных буквиц, которыми отмечены главы книги-тела. Забавно, но от большинства самых поворотных событий жизни остались реальные следы. А поворачивала моя река всегда перед одним непреодолимым препятствием, непреступной гранитной скалой, которую не опрокинуть никаким напором, только размыть, расточить на мелкий щебень — любовью. Не всегда к человеку, но всегда — неразделенной.

Вот первая буквица — белая полоса на левой брови, какими так любят рассекать лица своих героинь авторы простеньких фэнтези-однодневок — и лица не портит, и пафоса добавляет.
Мне почти-семь (всегда один возраст для каждого события "почти-сколько-то-лет"). Я уже точно знаю, что в этом мире нужна только для одного — встретить того, кто меня ждет. Я часто плачу оттого, что впереди еще много пустых лет, потому что встретиться мы сможем только взрослыми. И не очень по-детски пытаюсь заполнить эту сосущую внутреннюю пустоту другими людьми, похожими на Него хоть немного.
Арсений раскачивает металлические качели, пытаясь добиться непрерывного вращения. Ему на год больше, он точно знает, что любит меня, как никто никого никогда не любил, у него в семье только мужчины — он, отец и дедушка, и нам обоим кажется, что это само по себе знак идеального сочетания для одинокий бабушки, мамы и меня. И все же я злюсь, отчаянно злюсь оттого, что точно знаю — пустота не уйдет, это не он. Летит темный стальной маятник, я хочу убежать, но почему-то падаю... Вокруг испуганные лица, я прислоняю ладонь к лицу — на пальцах густо-алое, теплое и соленое. Навсегда запомню, как смотрела с балкона мама, как сама увидела все ее глазами, неправдоподобно, невозможно близко. Лицо девочки, разрисованное только двумя цветами — правая половина бесцветно-белая, только блестит большой зеленый глаз, левая — равномерно-алая, словно залитая случайно опрокинутой краской.
Помню, как впервые плакала и говорила с Богом. Было очень страшно ощутить свою смертность — простую и внезапную, к которой, как оказалось совсем не готова. Потому что впереди много всего нужно сделать, и как же он, я же обещала, он ведь ждет...
Помню, ощутила как отступает от меня кто-то большой и внимательный, до того наклонившийся близко-близко, глядевший в глаза нежно и чуть насмешливо.

Над левым уголком губы маленькое полулунье, почти незаметное сейчас. Не знаю почему, но тогда мне казалось, что это еще дедушкина бритва. Хотя это, конечно, не возможно: станок был новый, а разминулись мы с ним больше, чем на 15 лет. Мне почти-одиннадцать, я только что рыдала в ванной и честно надеялась отравиться 4 таблетками ношпы, потому что точно поняла, что никто любить меня не сможет -- девочки в школе зажимали в узком темном коридоре, смеясь предлагали разрисовать светлый пушок над губой синим -- "так хоть немного симпатично будет". Со смесью злости и надежды махнуть по лицу рыжим пластиком, навсегда стирая с него клеймо уродства. Не рассчитала силы и нажим -- зато счастлива была невероятно, теперь все точно будет хорошо.
Прибежать утром в школу, встретиться глазами с последними двумя оставшимися у меня подругами. "Мы подумали, мы пойдем к девочкам, вызнаем о тебе, может сможем расположить их к тебе, потом вернемся". Как же неумело лгут дети. Конечно, милые, идите, потом вернетесь. А что еще можно сказать тому, кто учится предавать, сам еще обманывая себя благостью намерений?

На правой руке нежная белая линия почти замкнутого браслета. Опутавшая предплечье слишком длинная нить тарзанки, я сама старательно вязала узлы, думая, что так будет куда удобнее. Руку сперва обожгло, после обдало холодом. Две испуганные дамы: "Детка, ты без руки могла остаться. Шрам же будет, дай обработать". А я глупая и гордая -- обязательно будет, настоящее мое украшение, память, застывшая на теле алым росчерком.

Последняя искренняя детская молитва: "Пожалуйста, пусть он вернется". Мне почти-тринадцать, и то, что только что расцвело во мне, больше и безысходнее меня. Как уместить эту страшную в своем величии бесконечность, которую за неимение слов получше называют любовью, в теле одной маленькой девочки, пусть и переросшей саму себя на несколько лет?

"Я ехал сюда и знал, что обязательно встречу тебя. Ты -- мой подарок за долгое ожидание..."


"Но мне же тринадцать..."
"Я буду ждать."

И после этого обреченно понять, что молитва была последней. Меня услышали, но больше не ответят. Никто не склонится у изголовья, как в детстве.
Рисовать счастливую зиму на полях школьных тетрадей и слышать, как тикает таймер за левым плечом. Завтра не наступит, милая. От безысходности предчувствия, наверное, и смогла пережить штормовые ноябрьские воды, обнимавшие одеревеневшее тело. Серое на сером, и небо глухое и безответное.

Крестик у правого запястья, линия у левого... Два белых и нежных следа. Самых глубоких, пожалуй... Но и самых незаметных. Единственных, заживлять которые пришлось не в одиночестве. В этот момент понимать, что родство душ — не всегда апофеоз близости. Есть и нечто большее — бескорыстие того, кто рядом по доброй воле, а не от прихоти Предназначения. Мне почти-двадцать три...

И вот лепесток — королевский пурпур и приглушенная боль — совсем новый, не успевший поблекнуть, выцвести в пергаментном плену межстраничья. Как и тот — первый, не залеченный, оставленный на память специально, потому что уже была эта невыносимость мерного тиканья таймера, отсчитывающего время до взрыва, и необходимость жить после, даже если обещала, что "после" не наступит. Я как удар наотмашь говорю "двадцать четыре", опуская привычное "почти", так больнее...

Сладковато-горький привкус новой осени, совсем другой главы. Только кажется порой, что на отмеренные мне боли, радости, смерти и встречи просто не хватит тела, чтобы вписать каждую из них...



11:14 

Первым подарок сегодня преподнесло мироздание: проснуться, ощущая, как комнату заполняют матовые блики солнечного света, сглаженные и усмиренные кисеей облаков, прислушаться, как от прохладного почти-осеннего ветра шелестят занавески. В комнате свежесть середины осени, запах листьев и яблок, поздних цветов и светлой горечи мечтаний, которые обещали сбыться. Первый день по-новому взрослой жизни.


Пожалуй, это главный повод любить свой День: он всегда последний рубеж, дверь, за которой притаилось время нежности, волшебства и силы -- золотое, пряное, горько-бесконечное царство Осени, госпожи моей и сестры.


На кухне густой сумрак пасмурного дня, напоенный ароматом кофе и шелестом листьев. Колышется тюль, взлетая и опадая -- вдох-выдох, вдох-выдох. С улыбкой замечаю, что у нас одинаковый ритм.

Там, позади, в жизни, отделенной одним днем, а значит почти бесконечно далекой, остался солнечный лес, блики на воде, ничем не скованный смех и притаившаяся на глубине глаз печаль, испытания, победы, поражения -- живая нить легенды, протянутая от сердца к сердце. На целое мгновение, два удара сердца и один взгляд -- по сути тоже навсегда.

Как стрела тетиву натянут усилием канаты, легко подбросить в воздух ставшее невесомым тело. На мгновение -- раз, два, три -- впереди только лазурь и перламутр в обрамлении зеленых крон. Целую вечность в мире не существует ничего, кроме неба. И снова падение, маятник качается обратно, чуть шелестит песок...

Рывком бросить тело вперед и вверх, поймать перевернутый, отраженный мир в его истинном обличии -- белые носочки кед опираются об облака, над головой серебристо-медный полог -- песок и опавшая хвоя, опираясь на раскидистые кроны, тянутся вверх, к земле медово-рыжие стволы сосен.

От берега прямо в небо уходят мостки причала: вода настолько тиха и неподвижна, что и впрямь не понять какой из двух закатов существует на самом деле, а какой -- отражение. И золотая дорожка последнего луча усеяна как драгоценными камнями белоснежными лилиями... Пальцы нежно касаются изумрудно-рубиновой листвы: настоящее чудо, кто бы мог представить, что такое возможно -- старые, посеревшие от времени опоры мостка победоносно увечены зелеными побегами.

Чуть дрожа, качается на поверхности потемневшей воды золотистая искорка первой звезды. Поднимаю глаза, ища ее небесную сестру... небосклон пуст и прозрачен.

Голос летит над водой, вперед, к все более темнеющему небу.

Поздно зовете, друзья,
Я сама себе незнакома,
Ведь я — я уже не я, мама,
И дом мой — уже не дом мой.

За спиной шелест камыша, словно кто-то приблизился, отвел от лица прядь, чуть коснулся щеки... Вздохнув, растворился в сгустившемся сумраке вместе с последними словами. Небо расчертил всполох звезды... И маятник качнулся обратно.


Я не знаю, сколько летних закатов прошло,
Я не знаю, как давно это началось.
Я родился - обречён всю жизнь искать
Путь в идеальный мир - мир любви и свободы.



13:05 

Вижу его почти наяву: вбегает в Канцелярию, запыхавшийся, с раскрасневшимся и съехавшим набок нимбом.

— Парни! Помощь нужна, выручайте! – кидает на стол кипу бумаг разного формата и степени сохранности.

— Это что? – спрашивает невозмутимый смотритель, устремляя на вбежавшего устало-равнодушный взгляд поверх очков с антирефлексными линзами.

— Запросы… — не сказал, а почти простонал вбежавший и, не дожидаясь повышения интереса со стороны собеседника, сам полез сортировать листки, — этот на дружбу, этот на творчество, этот …

— Не слабо… — почти сочувственно выдохнул техник, не отрывая, впрочем, взгляда от мерцающего экрана монитора, по которому непрерывным потоком бежали строчки кода.

— Ну а мне что делать? Сроки горят, у меня очередная проверка на носу, а она ни гу-гу… И то ей скучно, и это не устраивает… В общем жалуется и грозить завянуть в ближайшее время. А мне научрук обещал маховые повыдергивать, если я опять проект завалю… Ребят, спасайте, правда… Последний шанс квалификацию получить, — и устало бухнулся на ближайший стул, как-то резко поникнув и ссутулившись.

— Но ведь здесь правда многовато. Сам посмотри сколько всего. А у них сейчас перенаселение: всего за 150 лет скакнули с полутора миллионов до шести с лишним. И всем нужно любви, внимания и счастья… У нас на всех не успевают производить, склады почти пустуют… К тому же что там у тебя по истории пользования?

Заплясала под ловкими пальцами клавиатура, побежали по экрану новые символы. Брови техника сперва поползли вверх, после сдвинулись на узкой переносице:

— Ничего себе… Ты сам или помогал кто? Ладно, давай посмотрю… — и через несколько минут внимательных перелистываний наконец произнес, — знаешь, здесь все равно многовато выходит. Есть, конечно, вариант, но он на уровне бага в системе – или пан, или пропал. Если включить компенсирующий элемент, лично для нее приводящий систему в нужное положение равновесия. Можно попробовать запустить все сразу, благо узел отсчета как раз выйдет один, но, если ее понесет не по той ветке вероятности, все твои наработки могут вылететь в трубу. Персональную четвертую трубу лично для тебя. Смотри.

Вошедший послушно уткнул веснущатое лицо в монитор. Теперь всю последовательность жестикуляций бровями повторил уже он.

— Мда… Отлично, конечно, не спорю. По этой линии вообще чистая песня песней. А вот при срыве… — он замолчал, крепко зажмурившись, даже нимб изменил оттенок, став похожим на холодные офисные лампы, и вдруг резко вспыхнул – Ладно, давай! Авось справится. Зря я что ли столько впахивал. К тому же… к тому же…

Бедолага… Я после слышала, наверное, его не раз, хотя по инструкции выдавать прямые комментарии ему не положено. Они вообще не имеют права явственно указывать на свое наличие. В общем, я не самый лучший подопечный из всех, кто мог ему достаться. Сорок дней уже мой бедный ангел вынужден работать сверхурочно, разгребая, возможно, не самую худшую, но точно одну из сложных вероятностей. Похудел, осунулся. Потемневшие от вечного недосыпа глаза (а вечера и ночи у нас теперь сложнее прочего времени суток) глядят хмуро и устало.

Милый, не грусти, ты все выбрал правильно. Так даже лучше, честное слово. Поверь, я бы все повторила почти в точности, изменив разве что часть сказанных слов и некоторые детали. Потому что оно того стоило. Под руками почти каждое утро пляшет клавиатура, в комнате уже не видно обоев под маленькой, но гордой армией рисунков. Вчера почти не смолкали компьютер и телефон, где по другую сторону эфира (ноосферы, пространства или как это еще назвать?) рождались слова, полные любви, тепла и поддержки. Кажется, я и впрямь вышла у тебя неплохо. А что с защитой опять сложности – так ведь до нее еще есть время, лет 40, надо думать. Успеем.


12:04 

На самом деле, конечно, никакого ночного леса. Вполне себе залитая раскаленным добела августовским солнцем кухня. ("Ты называешь кухню домом?..""А что еще, кроме моего замка, мне им называть? Другого, кажется, не предполагается...") И никаких серо-багряно-синих тонов: на моем эльфийском друге сальвадоровские штаны с рубашкой, на мне подходящие в данном случае дальше некуда белые медицинские штаны со штампом (прекрасный советский хлопок, можно ли было придумать что-то лучше для дома).

В нашем светлом и далеком отрочестве (о котором так приятно сейчас, замирая на высокой ноте внутреннего пафоса, говорить "10-15 лет назад") о еще не ушедшем окончательно на "тонкий план" Эгладоре в новорожденном интернете ходили легенды. Одни "дуэли за имя" чего стоили. Или все те же рассказы о "дивных эльфах": когда собравшись в специально отведенных для этого местах, народ созерцал и выдавал в мир целые пачки историй о том, кто кого помнит, как все было на самом деле, и какой узор вился по колоннам тронного зала Менегрота... Я с грустью думала тогда о том, что опоздала родиться и из денег на школьные обеды копила на билет в Москву.


Есть два типа поворотных явлений – каноничные и разовые. С первыми все ясно и просто: событие настолько вписывается в архетип, что ты спокойно знаешь, что от него можно ожидать. Самый частый пример – встреча с новыми людьми. Если, например, за первые 5 минут общения вы заговорили так, словно расстались на днях, и вам нужно массу всего дорассказать друг другу, помимо имени и поворотных сторон биографии – это уже канон. Сюда же относятся рассуждения о том, чего не следует говорить («…Диалог выходит настолько архетипичным, что небесные шестеренки просто не могут не скрипнуть…» ).
Собственно, мой эльфийский друг возникла в нашем замке именно так. Зашла, отряхнула с плаща капли ноябрьского дождя, сказала спокойно:

-- Итэ. Полностью Лауреитэ Лосселоте, но можно кратко, все равно никто не выговаривает.
-- Выговорю, -- улыбнулась я, -- Лилтаминарэ. Можно Нарэ. Бал впереди, давай работать.

Так же и пять лет спустя шагнула в этот дом, неся запутавшиеся в золотых волосах лучи нежного майского солнца, светлая моя сестра:

-- Элениэль…
-- Здравствуй. Я скучала. Но об этом потом. Бал впереди, давай работать.

С разовыми все намного сложнее и запутаннее. Поскольку уникальность события сильно мешает в попытке его классифицировать. Просто происходит что-то рядовое, сиюминутное, а в тебе вздрагивает, просыпаясь от повседневной приозерной дремоты кто-то, таившийся до времени, смотрит, как дергается на еще миг назад спокойной глади воды маленький яркий поплавок, как бежит рябь, стирая привычный рисунок перевернутого мира.
Но никаких гарантий того, что тебя порадует, обнаружившийся на том конце лески, «улов» нет.

(«А в следующем году будут ХИ! Тебе понравится, честное слово…»
«Конечно понравится! И будут у меня на них сестра и братик…»
Сердце заныло радостно и тяжело. Что-то точно будет, но -- что?..
«Ты тоже слышала? Словно колокольчик звякнул?»
«Да, словно колокольчик…»)

И здесь уже остается только созерцать со спокойствием естествоиспытателя и ждать результатов, запоминая что к чему… И напоминать себе, что человеческая жизнь это «кратко-всегда», до известной степени отыгрыш и эксперимент, где мы решили побыть людьми, пожить их эмоциями, радостями и бедами, а впереди обязательно будет «вечно-всегда», где сила чистого острия четырехсмысленного сознания безгранична*…





*
Мы был зеленым потоком кьёнгх и потом еще буду. Точнее, мы суть зеленый поток кьёнгх – вечно-всегда. В нашем языке только два грамматических времени: «кратко-всегда» и «вечно-всегда», первое подходит для разговоров о сиюминутном, второе – чтобы описывать воспоминания и намерения. Какая важная подробность, огромное счастье ее вспоминать!

«О любви и смерти». Макс Фрай.

18:58 

Над поляной повисло долгое молчание, лишь потрескивали ветви в костре, и шептал где-то вдалеке родник. Обе путницы потянулись к хворосту. На миг их руки встретились над вспыхнувшим с новой силой огнем.

«Зачем ты говоришь мне все это? Зачем я расспрашиваю тебя? Владычица Вайра уже спряла нить, я вижу, куда она ведет нас обеих… Но видишь ли ее ты?»

«Конечно … Для этого не нужно обладать способностью провидеть, и без того очевиден исход. Дориат впереди, ты можешь не говорить, но я знаю, для чего туда направляешься ты. И что ждет там меня. Нас обеих. Он был прав – это Рок нашего народа, все ушедших. Но впереди несколько дней пути, и я рада разделить их с тем, кого еще могу называть другом…»

— Переписать память… Каково, правда! Выходит, ложь в них заложена от природы, они сами не видят ее?

— Боюсь, мне сложно будет объяснить, но я попытаюсь… Это не ложь. Это – искренность.
Мы живем в этом мире: его часть, почти единые с ним. Мы движемся по тому отголоску Песни, что нам отведем. Отступая, оступаясь, идя против замысла, мы продолжаем видеть ту единственную правду, которой полон мир, нам не укрыться от нее. Возможно, порой мы способны обмануть других. Но не себя.
Мы пали тогда, вслед за ним, обнажив оружие, пойдя против Замысла. Но даже в нашем падении мы остались собой: ни один эльда не сможет стать под его знамена, принести ему присягу. И дело не в нашей силе – мы созданы такими.

Я не смогла тогда остаться в Нарготоронде: слишком тяжело было видеть отпечаток Тени на лицах сородичей, слишком тяжело оказалось ожидание беды. Город был обречен на гибель: не в тот момент, когда воздвигли мост, в тот, когда венец коснулся каменных плит. Мне доводилось слышать слова о том, что Турин погубил Нарготронд, из гордыни пожелав выступить открыто.
Мне кажется, человек его спас… Гибель стояла за плечом каждого, кто был в тот день в тронном зале, но поступив неразумно, вопреки тактике, они спаслись. Ибо мы бережем не хроа, не окружающую нас материю, не творения своих рук, мы ответственны за тот путь, что уготован нашим феа.

Атани… Они свободны от Кругов Мира, они не предпеты. В любой миг своей судьбы они вольны быть кем угодно. По их меркам я провела среди них немало времени и, смешно сказать, порой понимаю их, как себя. Мне доводилось видеть их повседневную жизнь: радость и горе, встречи и расставания, расцвет и угасание…
Не скованные извне, они пытаются сами себе создать границы. Они так легко дают обеты… Они придумывают законы, кодексы, постулаты, словно плотину выстаивая их на пути собственной природы. И как бурлящий поток в половодье так же легко сметают их, когда приходит срок.
Они живут и меняются каждый миг, один их день может быть подобен столетию для нас. И все же и они тянутся к постоянству, покою. Но не способные на него от природы, они чаще не взращивают, а придумывают его.

Мне доводилось видеть, как они дают обеты, которые – это очевидно было тогда – им не дано будет сдержать. Эльда просто не сказал бы подобного, или же, сказав, обрек бы себя… Данное слово мы обязаны держать, несмотря на любые повороты судьбы. Порой мне кажется, что нам просто не дано его нарушить – сплетение нитей все равно приедет нас к исполнению долга. Или к гибели.

Они же… Судьба делает поворот, и они отрекаются от обетов, столь же искренне веря себе, как в тот миг, когда давали их. Они видят мир в единый миг своего бытия в нем: и в тот миг, когда они дают слово, и в тот, когда нарушают его, они видят единственный путь. Они живут так, словно их хроа делят между собой несколько феа. И каждый раз они верят, что в этот раз сделали верный и честный выбор, а те, что ранее не соответствовали ему, были мороком, неискренностью перед собой. Почти ни для кого из них не существует правды, только эта удивительная свобода быть собой в каждый миг, не замечая, как противоречат они сами себе, не видя, как в темных омутах обмана тонут за их спинами те, кто принял искренность за истинность…

Словно бы сумрак сгустился в ночном лесу, звезды замерцали холоднее и строже, вскрикнула где-то одинокая птица, испугавшись чего-то во мраке. Ветер взметнулся, разжигая с новой силой огонь, поднимая вверх сноп золотых искр, словно силясь согреть потемневшее небо, растворить в пляске пламени эту странную горечь мерно падавших в темноту слов…



12:36 

Ночной ветер играл среди ветвей деревьев, то взмывая к звенящим в вышине звездам, то ныряя в густую темно-синюю траву. Больше всего в этом мире он любил ночь, тишину дремлющего леса и звезды — мир, каким он был до прихода в него Детей...
Но среди привычного покоя сейчас он заметил что-то странное, даже не поняв сперва, что изменилось. Там, вдалеке, среди сомкнутых ветвей, танцевал живой огонь. Путники здесь были редкостью, и подавишь порыву любопытства, ветер решил все же взглянуть, кто потревожил его одиночество.

У ночного костра сидели двое Старших. Волосы первой были уложены в косу, а глаза цветом были схожи сейчас шелком ее котты: темно-багряным, как запекшаяся кровь, и сумрачно-серым, как потемневшая в сражениях сталь мечей, что принесли с собой пришедшие из-за Моря, и сложно было сказать, что стало тому причиной — блики огня или горечь мыслей.

— Я не могу понять атани. Как можно жить так — давая слово, принимая решение, говоря что-то, вести себя после, словно и не было ничего, ровно обратно сказанному...
Ты ведь прожила с ними дольше, расскажи, может тебе удалось понять.

Вторая из путниц вздрогнула, когда ветер отвел от лица черные, неровно срезанные пряди, силясь понять отчего кажутся ему смутно-знакомыми ее черты. Янтарно-зеленые глаза потемнели, до краев наполняясь эхом памяти.

— Атани... Они совсем иные, мой друг. Иная природа, память, сознание. Так определено от начала времен. Наши феа — суть от сути Арды, они живут, властвуя над хроа, способные силой своей изчелить раны, или слабостью своей нанести их еще невредимому телу. Так вышло хэри Мириэль: усталое, печальное ее феа не смогло, не пожелало более быть обличенным в хроа. Это скорбный, но милосердный дар — право собственной волей покинуть мир, когда бремя его стало слишком тяжким. Мы живем иначе, для нас раны феа страшнее ран хроа.

С течение веков власть феа над хроа в нас лишь растет, "сжигая" тела. Отчего так? Младшим даны удивительные, санные для эльдар дары. Один из них — забвение. Так в их памяти любое событие, будь оно полно горя или невыразимо-пьянящего счастья, со временем тускнеет, как пергамент книг — желтеют страницы, выцветают руны, и вот ты едва можешь различить слова, остался лишь смутный отголосок...

Беспечные, они вольны своей прихотью записать поверх утраченного иные знаки, подменить память о прошлом другой, более подходящей их нынешнему порыву души, поверив, что всегда были целостными...
Мы помним иначе. Те события, что затронули феа, входят в нее, навсегда становясь ее частью, мы помним их словно они случились — случаются — здесь и сейчас...

Ветер настороженно прислушался, заметив, как пеленой подернулись глаза говорившей, как заплясало на их дне живое воспоминание, иная картина — словно растаял, отступив, ночной лес, став на миг не более, чем сном. Или это просто игра огненных бликов и звездного света?..

Я вижу его и сейчас: густой предрассветный сумрак разлит в воздухе залы, рука сжимает темное полотно на груди, черными лучами расходятся складки ткани, очерчивая контур сердца, звенит выпавшее из раскрытой ладони испещрено вязью символов золотое кольцо, гулко падают слова "Я знаю, это Рок..."

"Не опускай лица, не прячь глаза, прошу. Судьбе в глаза нужно смотреть прямо..."

Мне до погребально костра нести в себе его лицо, его голос, бледное холодное золото волос...
Мы живем, спетые еще в Начале времен, наша судьба уже определена. Атани порой завидую дару прозрения, что свойственен нам, но тогда, видя, как тают контуры мира, слыша, как горчит в произносимых словах немилостиво проступающая правда, я всерьез жалела, что не могу ослепнуть. Лорду хватило смелости смотреть в глаза волчьему оскалу будущего, мне — нет...



21:19 

Когда я впервые всерьез задумалась об этом?..

Наверное, началось в с записи в дневнике у Тикки Шельен: когда на вопрос о любимом фрукте, она со свойственной неординарностью ответила — хурма.

Дескать, такая она нежная, на курсовую работу похожа: листики эти неровные, словно некий ангел в последнюю ночь их маникюрными ножницами вырезал.

Сколько я потом не листала журнал, так и не смогла эту запись найти, но идея засела накрепко.

С тех пор живу уже сознательно в мире, созданом не одним Единым, а целым штабом сотрудников. И каждый раз поражаюсь: это же нужно было придумать гусениц, превращающихся в бабочек, но прежде, как в саван, заворачивающихся в кокон. Или распускающийся к Рождеству декабрис. Или мотыльков, летящих на пламя...

Филолог — это неизлечимо. Я везде вижу интертекст и аллюзии. Оттого, пожалуй, не смогу стать атеистом: как поверить, что все эти прекрасные, фантастически осмысленные, как намеки, но совершенно бесполезные с точки зрения теории эволюции вещи появились из неоткуда и случайно? И в то же время отчего-то мне кажется, что не одно сознание стало их истоком, а несколько...

И только сейчас, когда разговоры о атани и эльдар стали несмолкающими, когда на половину моих "почему?" стало нормальным ответом "но ты же квэнди", пазл вдруг совпал, и индивидуальная картина мира перестала быть авторской. Потому что:

"Был Эру, Единый, что в Арде зовется Илу́ватар; и первыми создал он Айнуров, Священных, что были плодом его дум; и они были с ним прежде, чем было создано что-либо другое. И он говорил с ними, предлагая им музыкальные темы; и они пели перед ним, и он радовался. Но долгое время каждый из них пел отдельно или по двое-трое вместе, а прочие внимали: ибо каждый понимал лишь ту часть разума Илуватара. из коей вышел; и плохо понимали они своих братьев. Однако, внимая, они начинали понимать друг друга более глубоко, и их единство и гармония росли".

Так и живем...


14:08 

Кажется, я совсем его загоняла... Мой бедный Ангел-Хранитель пьет кофе из пивной кружки, отчаянно мечтая о чем-нибудь покрепче, берет очередной сверхурочный и, похоже, всерьез подумывает не то начать курить, не то сменить место работы. Нужно бы брать себя в руки и не бросать бедолагу одного с таким-то дед-лайном.

Ночь опять принесла жар и недо-бессонницу... Лежать и перекатывать под веками образы, стараясь запомнить каждый. Это важно, жизненно важно! К утру останутся только маленькие кусочки сложившегося за ночь пазла: черный локоны, запах сирени, чей-то силуэт и Миша все пытается мне рассказать важные новости, но получаются только "бульки"...

Проснуться злой, поплестись в ванну, проверять, чье лицо ношу сегодня. Кофе, каша, музыка, проверка сообщений — иллюстрации к поэме "Шаман призывает Доброе Утро". За полчаса вернуть себе вид, подобающий "венцу творенья". За час нащупать пульс у впавшего в кому настроения, реанимировать двумя чашками крепкой черной "смолы" и коротким рассказом.

Колеса шуршат по горячему асфальту, предвещая зной. Выпрыгнуть возле "Луча", усилием воли подавив ассоциативный ряд к маршруту. Пробегая мимо "Глобуса" понять, что видовая канцтоварная ломка непреодолима. Тем более в августе — сезон же! Влюбленно пройтись глазами по цветущим всеми красками мира полкам и обнаружить живой кусочек волшебства. Господа торговцы, конечно, совесть продали первой, иначе как объяснить цену, но за него не жалко. Потому что — случайность.

Пробегая мимо витрин, окон и прочих отражающих поверхностей, утвердиться, что существую на самом деле. Вот же: легкие ноги в чуть мешковатых джинсах, клетчатая ткань, хлопающая на ветру, чуть спутанные неровные пряди обрамляют знакомое лицо — все вроде бы на месте.

В подобные крестовые походы, к святая святых женской гильдии, туда, где кружевная и вкусно пахнущая, застыла в ожидании драгоценная добыча, нужно ходить в иной экипировке: легкое платье, макияж и духи. Лет на 5 взрослее и на 10 загадочнее... А сейчас стекла "зиккурата" отражают чуждый ему элемент: почти подростка, смешливую и чужую этому блеску — у нас с ним давняя и взаимная нелюбовь. Ныряю внутрь и... погружаюсь в почти домашний покой. Откуда это? И вдруг понимаю, такая привычная дома, льется из колонок, отражаясь от сверкающих стен, музыка. Я даже не сразу успеваю понять, что не так, настолько она привычная в повседневности и неожиданная здесь... Изумительная, нежная — случайность...

Спрятавшись в маленькой комнатке слушать, как незнакомая девушка почти моим голосом рассказывает почти-мою историю: "Вы -- Катя? Да. Стажер? Да, первый день..." А ведь который раз к ним собираюсь устраиваться... Совпало же. Уже заворачивая на кассе свой "Ночной Ирис", подмигнуть внезапному "дублю" и услышать еще одну песню из моего же плей-листа. Не жаль даже, что плеер сломался.

Рассмеяться, распугав не успевших подготовиться к открытию уборщиц, и запоздало подумать, что нужно бы поискать бункер, на случай очередного сбоя в системе... А то как-то у меня вновь все стало настолько неприлично-хорошо...

11:32 

Пламя тонких свечей пляшет в витражных светильниках, рождая на стенах причудливые хороводы узоров, но все равно практически не разгоняя сгустившуюся темноту. Две гостьи сидят передо мной...

Юное и удивительно красивое лицо первой искажено отпечатком чувства, словно восковою фигурку поставили близко к теплу. Большие темные глаза горят лихорадочным огнем, пальцы, словно живущие своей собственной жизнью, играют с висящим на груди треснувшим медальном. Будто покрыто пылью белое платье, потускнело золотое шитье на нем. "Амдир", "надежда", зову я ее. Мы давно уже не разговариваем, у нас обеих кончились аргументы, которые нельзя было бы оспорить. Каждая по-прежнему уверена в своей правоте. Она смотрит в пламя: "Ты ведь ничего не можешь мне сказать..." Я протягиваю ей тяжелый кубок цвета стали, до краев полный темной густой влагой. Здесь сложный рецепт, я сама старательно готовила для нее это зелье: горечь невыполненных обещаний, пустых слов, несбывшихся надежд, тягучий страх, терпко-приторные намеки сплетен и отголоски чужих разговоров, жгучие капли неуместной искренности, удушливость снов и яд внезапной правды.
Она морщится, но принимает бокал.
"Пей, госпожа, у меня еще в избытке этого напитка. И поставщики всегда приносят новые порции в срок".

Вторая гостья не уступает первой в прежней ее красоте, но она иная -- хищная, острая, пугающая. Вьются по плечам черные пряди, волнами спадают на темный, переливчато-черный бархат платья. Тонкие губы кривит улыбка -- насмешка ли, презрение? С чарующей нежностью она гладит стоящие перед ней песочные часы, и кажется, что миг -- и хрустнет стекло под сомкнутыми пальцами. О... она разговорчива, моя темная госпожа. С какой печальной нежностью текут ее слова, каким участием ко мне они полны... "Ниерэ", "горе", ее имя. У эльдар нет слова "отчаяние" -- Старшие из Детей, в ком дух был сильнее плоти, возможно, они просто не знали его...
Кубок передо мной сияет в свете неверного пламени -- серебро, лунный камень и горный хрусталь. Дрожит, играет бликами янтарное вино: мечты, воплощенные в жизнь, случайные улыбки и теплые слова, прикосновение рук, стихи и песни, планы и замыслы, искрящаяся радость познания, понимания, созидания, "ты -- часть волшебного мира, я помню тебя, ты творишь волшебство...".
Я копила их годами, старательно разливая в бутыли темного витого стекла, расставляя даты, запечатывая сургучом, чтобы -- не приведи светлое Небо -- случайно не скисла хоть одна... Как же быстро кончаются эти запасы...
Я наполняю искрящийся кубок до краев, улыбаюсь насколько могу беззаботно "взгляни, госпожа, я -- щедрая хозяйка, и кладовые мои полны и изобильны", чтобы не было видно на дне глаз тревожной мысли "что же я буду делать, когда иссякнут последние тайники?"...
Она принимает кубок с такой улыбкой, словно последнюю мысль я сказала вслух...

Пламя тонких свечей пляшет в витражных светильниках, дрожат цветные брызги света. Я молчу и стараюсь не смотреть в глубину комнаты, туда, где на границе слабого света и непроглядной, почти осязаемой черноты, молчаливо ожидает еще одна гостья. Чуть шелестит мрак вокруг нее (это плащ, это просто колеблется от ветра ткань...), лицо укрыло капюшоном, я не могу увидеть его выражения, но ощущаю волну такой щемящей нежности и такого покоя, что у по коже словно электрические разряды, бегут волны мурашек. Я не называю ее имя, она и так близко. Из-за ее прикосновения теперь волосы приходится красить черным, пряча неуместное серебро...

Я по капле собираю сейчас кубок, что поднесу ей: искренность переживаний, те редкие мгновенья, когда, несмотря на невозможность происходящего, ты спокойно и открыто можешь сказать "это есть и это -- правда"; искренность, как золотой песок, тщательно просеиваемая, крупицами извлекаемая из немыслимого объема пустой породы. Самый драгоценный из моих запасов, так мало мне удалось собрать его за эти годы, так много потратилось, расплескалось, утекло с ложью -- моей и чужой. Его почти не осталось. Но пака достаточно, чтобы дать мне важнейшее -- время. И когда кубок наполнится, она подойдет. Не принять угощение и уйти, но разделить его со мной и проводить в тот путь, которому эта тризна будет началом....

10:50 

Удивительно, насколько притупляются все богатые эмоциональные переживания (на уровне "у меня 200человек в друзьях, а выговориться, когда стало совсем невмоготу некому") когда сталкиваешься с реальными жизненными трудностями. Я вот столкнулась: 3 яйца, последняя заначка столь бережно хранимого молока, последние щепотки ревностно копимых специй -- и лиса-сковородка угробила больше половины моих, с таким трудом собранных по сусекам, "колобков". Вторую половину недлинной одой и скорым поеданием обессмертил в веках убегавший на работу барон, спася тем самым шаманский ритуал "Доброе утро".

Я тяну свой кофе, вздыхая о канувшем втуне молоке, и смотрю на последний оставшийся мне блинчик. В детстве из всех гаданий мне лучше прочих давалось восковое. Помню, как удлинилось и побледнело и без того аристократическое лицо, когда на заданный в шутку взрослый вопрос, ответы начали приходить те, которых я в свои 15 не знала...

И вот лежит передо мной эта клякса: не то сломанная в двух местах шейка бедра, не то портрет чужого в профиль... К чему бы это?

P.S.: Саша, спасибо огромное за музыку, она сделала мое утро!

15:39 

Сестра моя сидит, забравшись в кресло с ногами: волосы разметались по плечам -- какой удивительный цвет: у корней густое, потемневшее от времен золото, на концах блики цвета спелой пшеницы. Черное с рыжим -- такое уютно сочетание, от него на губах привкус кофе и любимой книги (вернее, сразу толпы книг, где теснят друг друга слова, главный критерий отбора которых "чтобы звучало вкусно и красиво". А что вы хотели? Постмодернизм).
Она любит носить мои вещи: ей в них спокойно и уютно, к тому же "раз на тебе они так здорово сидят, значит и мне пойдет". Я люблю смотреть на нее, одетую в мои штаны и рубашку -- взгляд скользит по линиям и изгибам, и я невольно ловлю себя на мысли: "Вот ведь! Значит я и правда красавица..."

Свистит закипевший чайник (из дома чудеса никуда не ушли, хоть я и боялась этого; но вот некоторые неприятные мелочи вернулись на свои места), вскакиваю, бегу выключать, пока еще "наш стальной назгул" не перешел на ультразвук.
К любимому на двоих "Эрлу Грэю" вместо сладкого в прикуску рассуждения -- они тоже вполне способны скрасить чаепитие, но куда как благосклоннее сказываются на фигуре.


"Знаешь, слова ведь порой имеют невероятную силу. И пусть изношенное "Вначале было Слово" -- не самый очный перевод, способный разве что скрасить наше филологическо-жреческое тщеславие. (Как, я не рассказывала тебе? Да, родная, мы -- филологи -- последние бесславные потомки некогда всемогущих жрецов и друидов. Ну да об этом в следующий раз...) Но все же существуют моменты, когда линия повествования нашей жизни настолько тонка, что правильно (или неправильно) сказанные слова непременно приведут к определенной последовательности событий. Я впервые всерьез заметила это и испугалась не на шутку, когда Таэль рассказывала об их последней встрече с Эрином... С тех пор слежу за подобным строго.

Например, никогда, даже в шутку, нельзя говорить "Да куда он\она\оно денется". Поверь -- это самый быстрый и проверенный способ что-то в своей жизни потерять. Особенно, если контекст разговора на уровне "береги его\ее обязательно, такого в твоей жизни больше не будет". Диалог выходит настолько архетипичным, что небесные шестеренки просто не могут не скрипнуть. "Куда? Ну что, лови ситуацию, милый..." И дальше у тебя два варианта: или заранее смириться с утратой (может не полной, но чудо, за которое, собственно, и стоило держаться, непременно уйдет; останется оболочка, фикция), или как честный герой соответствующего архетипа гордо преодолеть подставленную пакостью на сверхусилии...

Жаль, но на второе редко у кого хватает веры и смелости..."



16:01 


Встречу – конечно, взвизгну… да обниму.
Время подуспокоило нас обоих.

Хотя, все, что необходимо сказать ему
До сих пор содержится
В двух
Обоймах

(Вера Полозкова)







После всех этих мистификаций с грозами и новым Потопом, нам вернули лето: + 30-35, солнце и невозможность жить с 11 до 16... В квартире полумрак, прохлада и пахнет кофе и спелой дыней. Наверное, таким должно быть счастье.

Может виной тому чужие истории, что мне приносят, как гостинцы к чаю, может этот странный вопрос "Неужели это ты на фотографии?" (щурятся на меня со снимка 3 лица, как странно, мы ведь и правда вновь встретились, через столько лет. Именно мы втроем.), может зудит комариным укусом недошитый за полтора года подарок, срывающий мне планы каждый раз, когда я лезу в шкаф "доделать или выкинуть весь этот хлам".

Знаешь, мне ведь казалось, что я чудовищно любила тебя там, 10 лет назад. Кто же вообще мог подумать, что в моей "взросло жизни" наступит время, измеряющее чувства десятилетиями? Мне тогда казалось, что полгода -- это уже серьезные отношения, а больше 2-х лет -- уверенная гарантия, что вы и до старости проживете вместе. И ничего, что старшему из вас нет 16-ти... Странное свойство души: все события пытаться перевести в строки. Тогда это дышало внутренним пафосом и ласкало планами, если не на Нобелевскую, то хоть на отдельную полку в книжном магазине. Сейчас -- смиренная панацея от неспособности хоть с кем-то выговориться вживую. Ломаешь себя на середине монолога, боишься, что собеседнику уже стало скучно... А так проще -- заскучали, закрыли окно...


Главное для перспективного книжного героя умение эффектно появляться и противоречивый внутренний мир. Обязательны, конечно, и длинные красивые монологи, но они вырастут из первых двух пунктов. Я не понимала тогда, как можно искать с девушкой близости и при этом не говорить, что любишь ее. Как можно так внезапно и очевидно ревновать и ругаться до хрипа на глазах у всех, и при этом горделиво-смущенно сбрасывать на привезенную флешку длинную поэму в прозе о своей разделенной любви к русскому северу и неразделенной -- к другой, даже не знакомой мне девушке. "Я подбрасывал в воздух телефон, нажав кнопку "отправить". В тот момент, когда твой самолет взлетел, направляясь на Запад, я понял, как сильно люблю тебя..."

Разделенная любовь в 15 лет скучна -- она не дает так много поводов для творчества. Удивительно, как важно нам в этом возрасте "испытывать настоящие чувства, которых на самом деле до нас и не было". Ну. или были только в книгах, и то только у самых лучших героев. Но ведь у нас-то все по-настоящему. Потому что знаки и сны существуют только для нас...

Мне казалось тогда, что я сама написала тебя... Светловолосого Странника с печальными серо-зелеными глазами. Вернее даже, не Странника -- Скитальца, лишенного дома. Заклятого своей странной природой, не то человека, не то волка... Врага, который ближе любовника и брата. И откуда такое берется?

Я и до сих пор не могу понять, зачем было после?... У меня большой просторный дом, ласковый черный кот... Человек рядом, превосходящий мечты и выдумки. Кони, мечи, доспехи и шелка... Сказка, воплотившаяся в жизнь. Зачем тебе было искать каждый раз мой номер телефона, сколько бы они не терялись, звонить при каждом приезде, натыкаясь на регулярное "да, я тоже буду рада увидеться, но не в этот раз. У нас поездка/работа/мероприятие"? Зачем было лететь на электричке 1,5 часа в одну сторону, к центру нашей "резиновой Столицы", чтобы разбежаться через полчаса диалога ниочем. Зачем мне было лететь с двумя пересадками через полгорода, разменивать свое время на потускневший от жары и пыли город, сидеть в маленькой прокуренной кофейне, где варят один из самых неудачных кофе в городе... Говорить небрежно: "Мы ведь уже 3 года не виделись"...

С почти неслышным шелестом дрожит, оседая пенка на капучино, из колонок мягкая музыка -- словно на улице не разгар летнего дня в маленьком провинциальном миллионнике, а укутанные вечерним сумраком мощеные улицы города с длинной и романтической историей.

"Я устал от этой суеты. Хочу на юг, лучше сразу к экватору. Бродить по песчаному пляжу, поднимать упавшие с дерева манго, закатывать брюки, чтобы не намочило приливом".

От части назло, отчасти из-за бесконечной щемящей любви к не так давно покинутой Праге:

"Не люблю тропики. И не выношу жару. Покинуть все это, сбежать, улететь, да... Но я хотела бы в Европу: гулять по узким мощеным улочкам, слышать, как от стен домов отражаются звуки моих шагов, словно приглушенное биение сердца. Постепенно входить с городом в один ритм..."

"Увезти бы тебя... вывезти из страны, как контрабанду. Я бы булыжники выкладывал на песке, ты бы шагала по ним, раз тебе так нужны эти мостовые..."

Милый, как хорошо, что я научилась совсем тебе не верить...

"Мне пора, меня на вписке ждут."
"Может в следующий раз к нам? У нас три комнаты, места хватит."
"Я не хотел бы видеться с твоим мужем..."
"Почему?"
"Или он не заслуживает тебя или заслуживает. Для меня одинаково печальны оба варианта..."


"Капучино – это влюблённость. Сначала терпко, потом сладко и легко, а на поверку – всё та же жизнь. Но моменты, когда сладко и терпко, — самые лучшие. Кстати, всегда можно просто съесть пенку и не пить, но это мало кому приходит в голову. Видимо, дело всё-таки в сочетании"...


Как же сильно мне казалось тогда, что я любила тебя...


20:24 

И все таки оно живет во мне -- это чувство -- маленьким пушистым котенком-подобранцем...

Как я увидела его тогда: тощего, серого и игривого. Подбежал пугливо-нахальный, потребовал внимания и еды с той обезоруживающей наглостью, на которую способны только истинные коты. Удивительно, только эти мохнатые умеют требовать заботы о себе так, что ты еще и гордишься, и радуешь, что именно от тебя ее пожелали получить. Выносишь тайком из дома лакомства: огромный черный домовладелец все равно ими уже приелся, а для этого лопоухого любая кроха -- манна небесная. Гладишь по хребту, чувствуя каждый позвонок, и волна щемящей нежности появляется внутри. Ну что в этом такого -- прикормить уличного котенка? Он ведь вырастет после в матерого котищу, грозу округи, на радость и себе, и нам. Что нам делить, о чем волноваться?

Но вот он бредет за тобой следом, до красной тяжелой двери. Захлопнула? Ладно, под воротами здоровенная щель, много ли нужно? И уже спешишь домой за коробкой, собираешь в нее цветные лоскутки. Гроза ведь скоро, как же ты?...

Но спасет ли картонка от разбушевавшейся стихии? Проводишь привычным жестом по спине, и пальцы вдруг неловко замирают -- темнеет на серой шерсти сгусток запекшейся крови. И большие глаза смотрят печально и всепрощающе. Кто же тебя так, маленький?
Тайком несешь в дом, купаешь, несмотря на протесты, откармливаешь, стелешь все в той же припасенной коробке, но уже здесь -- дома. Это ведь только на один раз, только подлечить и отогреть. Он поправится, и я сразу отпущу его обратно. Кому будет хуже?

Каго ты обманываешь, милая? Он ведь останется здесь. Чередуя игривость с жалостливостью напросится погостить подольше. Ты сама станешь отгонять домашнего кота от этого маленького хама: маленьких ведь обижать нельзя...

Только дикие котята всегда остаются вассалами улиц. Он станет обременительным: незнающий, что значит "нельзя", навязчивый в своих желания, невоспитанный. Он будет портить вещи, впиваться когтями в кожу, не понимая, отчего тебе нехороша эта ласка, считать все вокруг своим...

Оно живет во мне -- это чувство -- маленьким серым котенком-подобранцем. Хорошо, что сейчас лето, а у дома-души обширные балконы: можно поставить коробку с цветными лоскутками там. Заглядывать туда порой -- покорить и поиграть. Здесь разрушительные последствия меньше, да и территорию делить не нужно -- в доме снова один хозяин.
Только долго так нельзя, пушистый комок откормился за лето, ему уже тесно. Но куда его девать: от улицы он уже отвык, дома не оставишь -- характер оказался невыносимый. Может, пристроить в добрые руки?


15:59 

Мне всегда казалось, что высшая форма физической близости между людьми -- это поцелуй в запястье. Когда он берет своей рукой твою руку, сжимая ее так, что ладонь начинает казаться тонкой и хрупкой, и безвольным изломом выгибает запястье, едва заметно касаясь губами линии "браслета", от которой бегут верх к локтю геральдические узоры вен. Обязательно левая рука, там, где верхний из трех "браслетов" сильно выгнут вверх.

"Ты похожа на античную жрицу. Знаешь, в древней Греции женщин с таким следом на запястье забирали служить в храм. Им запрещалось выходить замуж. Считалось, таких боги отметили для служения себе, а не мужчине".

Теперь цепочка нарушилась: на предплечье, рассекая его на две ровные части, цветет пурпурный лепесток шрама. Такие принято прятать, но я ношу его с гордостью, уместной для фамильной драгоценности. Последний, слишком дорого доставшийся мне подарок. "Покажи мне его. Я хочу видеть, что сделал..."

Теперь я знаю, как выглядит высшая форма материализовавшегося порыва души: дрожит, вторя участившимся ударам сердца, синяя лента вен, прикосновение губ к алой полосе сперва почти с ненавистью, словно аллегория удара, а после бежит от предплечья к сердцу волна его щемящей грусти и нежности, звездою взрываясь в моей груди...



11:59 

Перечитывая дневник...

28.06.2015...



______________

Во всем вагоне 9 человек... Тишина и спокойствие, несмотря на то, что половина -- дети.

Разряженный телефон по-своему прекрасное явление: он не оставляет выбора. Стой у окна, заряжай его и созерцай.

Резко хлопает форточка — ветер пробирается в неплотно затворенное окно. Наверное, проводник забыл закрыть...
Ветер приносит сумрачный запах грозы, полыни и почему-то сирени. В пустом догоревшем небе две звезды.

"Случайное воспроизведение" - прекрасная функция в телефоне. Да и в жизни. Из случайностей рождаются сказки...


***

Вздрагиваю от прикосновения. Никого. Только ветер колышет занавеску, касаясь плеча.
Маленькую звезду затянуло облаками, большая горит даже свозь кисею... Плеер пошел по кругу. Пора возвращаться. В соседнем купе бабушка читает внуку:

— Теперь я только презираю тебя! — сказал он. — Ты не захотела выйти за честного принца! Ты не поняла толку в соловье и розе, а свинопаса целовала за игрушки! Поделом же тебе!

"Противно. Я учил их быть живыми... Устала я жить в мире, где в стихах и книгах пишут одно, а живут по людски" ...
"Не нужно, госпожа моя Таэль... Темные, светлые...здесь мы - одинаково чужие. Здесь серая невнятность людей, предпочитающих театральщину чуду..."

Горчит на губах старый разговор, так и оборвавшийся не на чем. "Прости меня, Тэм... Я плохой человек эстель".

Госпожа моя и сестра улыбается светло и печально... Проводник гасит свет.

01:06 

Бывших филологов не бывает. Мне вообще в последнее время начинает казаться, что склонность к занятию филологией — врожденное отклонение, сродни альбинизму. То есть ты, конечно, можешь попробовать изобразить из себя нормального человека, но ведь все же видно...
Как иначе можно объяснить непреодолимую тягу отдельно взятых людей разменивать собственные дни на чужие книги, стихи, дневники?
Хорошо, что книжная зависимость у нас не преследуется законом. А то уже представляется: «Пссс… Парень, не хочешь немного Есенина?»

В итоге, пока все нормальные люди общались друг с другом, гуляли по залитым солнцем меловым улочкам и ели фрукты прямо с деревьев, я с не меньшим наслаждением общалась с людьми, жившими за сто лет до меня. Гумилев, Цветаева, Ахматова, Вертинский – вокруг меня блистал Серебряный век. Периодически компании наши сливались, что к вящему удовольствию всех выливалось в музыкально-поэтические вечера.

В один из первых вечеров брат мой пришел жаловаться мужу на «дикую девочку» — мол, в Воронеже убежала, никому ничего не сказав, гулять под дождь… На экране под тэгом «Ахматова» высветилась запись:

«Я получила прозвище «дикая девочка», потому что ходила босиком, бродила без шляпы и т.д., бросалась с лодки в открытом море, купалась во время шторма и загорала до того, что сходила кожа, и всем этим шокировала провинциальных севастопольских барышень».

Были и купания в открытом море, и штормовое море… Смеялись долго. Прозвище за мной закрепилось.

Южное лето закончилось, колеса отсчитали положенные километры, словно кассету отмотав к началу: паром. Просыпаюсь как от прикосновения – теперь так всегда – в голове ясно и прозрачно: «паспорт остался в домике». И паники нет, просто забавно и словно чуть щекотно — приключение. Друг мой смеется рядом: «Зачем эльфу помнить о такой ерунде, как документы? Давай тебя вещами заложим?». Нет, уж, давайте как взрослые люди. Собираю все документы, что с собой есть: полис, студенческий (с фотографии на меня хмурится 17-летний симпатичный юноша), отдаю ребятам. Возвращаются – гордые и радостные: пробили нам билет, дама молча вбила свои данные.
«Ладно, как хоть меня зовут-то теперь?»
«Анна Андреевна».



19:39 

Стены каменного коридора, в которое превратилось ущелье за долгие годы работы ливней и ветра, пахли влагой и мхом. По коже скользили мурашки озноба, я не был уверен, виной тому сырость или страх. Сейчас, оставшись наедине с самим собой, я наконец мог себе признаться: да, я боялся этой встречи.

Был ли причиной мой опыт, или Глава пожелал так наказать меня за оплошность, но задание найти и ликвидировать ренегата получил я. Узнать, где она скрывалась было несложно: портал оставил за собой едва заметный след, убрать который у нее уже не было времени. Нити привели меня сюда. В этом месте проходила одна из природных жил, отголосок магии Эпохи Легенд. Казалось, сам воздух дрожал, переполненный первородной силой, бывшей прежде этого мира. «Идеальное место для засады, — подумал я, зябко ежась, — Если ей вздумается ударить в спину, я скорее всего не успею поставить заслон. Пытаться ощутить здесь чужие чары, все равно что пытаться услышать звон падающей монеты на оживленной рыночной площади».

Словно в подтверждение моих мыслей валун справа от моей головы взорвался, больно оцарапав щеку мелким крошевом осколков. Я рванулся в сторону одновременно вскидывая руку в защитном жесте. Она стояла напротив: ничем не собранные каштановые волосы трепал налетевший порыв ветра, глаза сияли, наполненные магическим пламенем. Она показалась мне в тот момент невозможно красивой. Злая, насмешливая улыбка исказила тонкие черты.

— Я не сомневалась, что они отправят именно тебя. Что же ты медлишь, Защитник? Начинай.

Я поднял руку над головой, явственно ощущая тяжесть легшей в нее цепи, хотя природа ее была магической. Не самое сильное заклинание в моем арсенале, но я все еще не находил в себе силы решиться на большее. Воздух прочертил тонкий свист, и запястья девушки обхватили сияющие оковы. Она подняла на меня недоуменный взгляд и в следующее мгновение расхохоталась. Цепь разлетелась бледно мерцающими обрывками и погасла. Ударивший мне в грудь магический заряд отбросил меня назад, больно приложив спиной о каменную стену, выбив воздух из легких.

— И это все на что ты способен? Только не говори мне, что я тебя переоценила.

Я метнулся в сторону, уходя от нового удара и бросил, почти не целясь, ответное заклятие.

Новый удар швырнул меня к самому началу каменного ущелья. Тело ныло от невероятного напряжения, я мысленно воздал хвалу всем светлым богам, которых помнил, за то, что у брони, выданной мне Архимагом, еще хватало прочности держаться. Внутренне я понимал, что следующего удара она не выдержит, но надеялся, что это не потребуется. Я лежал на влажных камнях горной тропы, кожей ощущая холод этого места. Она подошла неспешно, мягкой походкой хищника, играющего со своей добычей. Склонилась надо мной, провела рукой по щеке, едва касаясь кожи тонкими прохладными пальцами.

— Мне жаль, Защитник, я думала, ты продержишься дольше.

— Мне тоже жаль, сердце мое. Мне нестерпимо жаль.

Я разжал руку, активируя заранее начерченную здесь фигуру, почти в центре которой я лежал. Она закричала. Пронзительно, отчаянно, надрывно. Сквозь полуприкрытые веки я видел, как тело ее охватило ослепительное синее пламя: собственная магия выжигала ее изнутри. Несколько кратких мгновений, и все было кончено.

С трудом поднявшись, я склонился над телом девушки. Она тяжело дышала, изо рта сочилась кровь. Даже сейчас жизнь не желала покидать ее. Я был поражен ее невероятной силой. Осторожно, чтоб не причинить новой боли, я обнял ее за плечи.

— Ты ведь могла убить меня, почему не стала?

— Я знала, что за мной пошлют тебя. Я поняла, что обречена с того момента, как мой план провалился. Это был лишь вопрос времени. Я могла выбрать лишь способ умереть, и я выбрала тебя. Ты действительно подарил мне ту самую свободу, которую обещал. Прощай, Защитник.

Последняя судорога пробежала по ее телу, и она обмякла. Я
осторожно, словно все еще боялся потревожить, поднял ее с земли. Тяжелой изломанной походкой я направился прочь к выходу из ущелья, неся на руках свое собственное, навсегда остановившееся сердце.

13:19 

Тихо шелестя занавесками в комнату пробирается утренний ветер. Шумит вода, наполняя дом уютным ощущением повседневной человеческой жизни. Я лежу неподвижно, не открывая глаз, радуюсь чуть пасмурному прохладному небу. Мягкое бормотание внутреннего диалога складывается в странно-знакомое слово "Фьеаэлин... Фьеаэлин..." — где же я слышала его раньше? Что-то знакомое ведь, как долетевший с улицы обрывок мелодии, которую никак не можешь вспомнить — не хватает еще пары нот...

Голос меняется, словно бы смутно-знакомый, мягкий и чуть грустный: "Оставим апокрифы. Если вернуться к первоначальным хроникам мудрых, вспомним, что после Падения, он утратил способность творить. Отныне его удел: искажать созданное другими. Но, если помнить об этом, можно прийти, отбросив лишнее, к изначальному замыслу. Оно звучит иначе — "Фэалин". Запомни..."

""Поющая душа"? Да как вам угодно, лишь бы не каменная. "Мир" — хоть и драгоценный, но все же камень..."

Проснуться окончательно от собственного смеха — легкого и просторного, каким он дано не был. Приснится же такое! Только что же это было за странное слово? Ах, да, меня так звали когда-то...



12:11 

Утро выдалось с вопиющей недопустимостью прекрасным: за окном мягко течет сквозь кисею облаков солнечный свет, термометр с немыслимым для середины лета милосердием показывает +25, и единственное темное пятно в моей биографии на настоящий момент -- кружка умопомрачительно настоявшегося за ночь кофе. До начала дед-лайнового забега еще полчаса минимум... В такое утро обязательно нужно говорить только об одном -- о любви.

Питер... Из всех маленьких смешных влюбленностей и тяжелый на-всю-жизнь Любвей он -- единственная и уникальная. Может оттого и вскипает порой штормовым морем личная жизнь, что какой может быть покой, когда муж обязан делить место в твоем сердце. мыслях и творческих порывах с другим мужчиной, который к тому же -- город. Честности ради нужно отметить, что о занятом своем сердце я предупредила заранее, он знал на что соглашался...

Я говорила уж, что все самые глубокие и интересные отношения в моей жизни начинались с контрастов на уровне антипатии. Так вот, г-н Санкт-Петербург меня заочно пугал. Мне его отрекомендовали как деспотичного, нелюдимого мизантропа, единственной радостью которого является порча жизни людям, которым непосчастливилось оказаться в его обществе. Конечно, подобной рекомендации я полностью довериться не могла. Да и как, скажите на милость, если столько восхитительных людей -- Бродский, Гумилев, Ахматова -- описывали его совершенно иным! Но все же я боялась нашей первой встречи. Странно ли: 11 класс, в Воронеже зима такая, что приличных людей из дома не выпускают, солнца не видно с прошлого года и снег идет с такой силой, что, кажется, будто Небо решило заровнять надоевший ему пейзаж равномерным белым грунтом и только после написать заново, поверх закрашенного города другой -- но обязательно лучший -- мир. А у меня подготовка к ЕГЭ и Достоевский с его "желтыми пейзажами", низким небом и полной безысходностью... В общем в поезде со мной ехал огромный чемодан самых теплых и ярких из нашедшихся в доме вещей.

Состав въехал на укрытый стеклом вокзал, метро отсчитало положенные мне 7 станций и, подмигнув на прощание цветными плакатами со стихами, выпустило нас наверх. То, что я увидела тогда, будет самым сладким воспоминание жизни, самой потайной радостью, самой трепетной нотой, на которой замирает сердце, когда тебе говорят, что ты любима. Площадь была залита солнечным светом, под узорчатым фонарем растаял снег, обнажая непобедимо-торжественную зелень травы, небо расчертили черно-белые чайки. Таким было мое 15 января в Северной Венеции. Ни кого никогда -- ни до, ни после -- я не любила с такой внезапной и отчаянной безысходностью. И, наверное, никто так не любил меня...

Так и начались самые долгие, глубокие и искренние отношения в моей жизни: дружеские, романтические, мистические... Я видела разным его: когда он зол на весь мир зимой, и хмурясь, погружается в почти не растворяющийся мрак, когда он цветет непобедимым светом пробуждающейся весны, когда растворяется в непреодолимой нежности ранней осени. Он видел меня разной: я привозила с собой и разбитое сердце, и звенящие серебряные колокольчики мечтаний... Он смешил меня внезапными встречами, удивлял почти невозможными совпадениями (в один из моих приездов фонтаны Петергофа включила на полмесяца раньше сроков; мы гуляли тогда среди шутих и недотаявшего снега). Я рисовала его, писала о нем, дышала им... И всегда, независимо от времени года и прогнозов метеорологов, он встречал меня улыбающимся солнечным днем. А порой становился виден он сам, каким бывает, когда мы подолгу гуляем вместе, молча -- каждый о своем и при этом об одном и том же. Если в этот момент глядя прямо перед собой сосредоточить внимание на периферии зрения, можно увидеть его: темные волосы струятся до плеч, на худом лице с выразительными чертами (такие часто называют "породистыми") блестят непроглядно-бездонные омуты глаз, из-за полуопущенных ресниц не увидеть цвета...

Конечно, он предлагал переехать к нему, конечно, каждый раз, когда были слезы и беды, я соглашалась, но потом к счастью, все как-то само собой исправлялось. К счастью, потому что кто же по доброй воле променяет такое волшебство встреч, но рутину совместного быта, с поиском жилья и работы? К тому же мы оба прекрасно понимаем: природа наделила нас обоих сложными характерами и переменчивым настроением, и то, что радует при редких встречах, в быту может стать обременительным.

А так у нас уже 8 лет непреодолимое волшебство двух предназначенных друг другу влюбленных. Я вожу его с собой, куда бы не забросила меня судьба. Эффект сильнее, чем от обручального кольца. Здесь, в Воронеже, он не так заметен, но во всех городах, куда бы мне не доводилось прибыть путешественницей, обязательно звучал вопрос "Вы ведь из Петербурга?". Кажется, он знает об этом и немного родится. В ответ он всегда хранит на своих улицах меня: легконогую, не меняющую годами тень. Потому что раз в несколько месяцев обязательно промелькнет сообщение "Ты чего не сказала, что в Питере?! Я точно видел тебя сегодня в метро, выбежала на Ваське". Это подраненное им почи-бессмертие...

Говорят, у венецианок был обычай с утра в еду подсыпать мужьям слабый яд, чтобы вечером так же незаметно дать противоядие. Если же благоверный не ночевал дома... В общем, очень способствовало крепости семейных уз.
Наверное, я так же больна им. Отравлена терпким воздухом, самым близким на свете небом. У меня в венах вместе с кровью стучит темная вода его каналов. Если мы не видимся дольше полугода она начинает жечься, мешая спать по ночам, превращая знакомые провинциальные пейзажи в отголоски любимых черт.


15:25 

ни стоят передо мной – два брата-месяца, настоящие живые персонажи из сказки, захотела бы, не выдумала бы лучше.
Худого и выразительное лицо Апреля обрамлено копной непослушных кудрявых волос, темные глаза смотрят насмешливо и лукаво. Весь он прохладно-непредсказуемый, не знаешь, чего ожидать – первой свежей грозы, смывающей отголоски до оскомины утомившей зимы, или запоздалого снегопада. Зато солнце его особенное – ласковое и нежное, особенно дорогое от долгожданности и непостоянства.

Смеется рядом зацелованный солнцем золотоволосый Июнь: блики играют в кудрях цвета спелой ржи, но в серо-зеленых как озерная вода глазах дрожит и перекатывается тень грозовых туч. Самые темные грозы – его. Тоже, наверное, из-за контраста. Даже солнце не может вечно давать тепло, не расточая себя.

Я смотрю на них и не понимаю только одно: отчего я здесь, кто пустил меня в сказку? Но думать об этом нужно очень тихо, чтобы не услышали. А то и правда удивятся, да передумают. В конце концов, главный герой в сказках должен быть таким, чтобы читателю легко было поставить себя на его место. Улыбаюсь и слушаю, а говорим мы опять – о любви.

— … и что же значить «Встретить своего человека»? Кто он – свой человек? Тот, с кем в голове тараканы одного типа?

— Нет. Тараканы, помноженные друг на друга, имеют свойство лишь отягощаться. Свой – этот тот, при ком ты не боишься быть собой.

— А как же развиваться? Собой – это константой, состоящей из достоинств и недостатков?

— Давай объясню… Например, ты храпишь. И свой человек – тот, при ком не стыдно. При ком не притворяешься.

— То есть не проводишь рядом бессонных ночей лишь за тем, чтобы он никогда не узнал твоей страшной тайны?

— Именно… А необходимость развиваться это вовсе не отменяет. Более того, помогает. Когда вы вдвоем и принимаете друг друга, расти легче.

— Вот уж не знаю. Мне кажется, свой – тот, кто не ранит. Кого не ранишь ты. Стараешься хотя бы…
Самые уродливые шрамы всегда остаются не на теле, а на душе.

— Как у Дориана Грея?

— Да, например. И здесь важнее всего — научиться не бить того, кто сейчас рядом, за задетый шрам, за растревоженную боль. Он ведь не виноват в ней, напротив, лишь старается залечить. Иначе можно мстя за старую боль, лишиться того единственного, кто действительно хотел и мог тебе помочь.

— Знаешь, для меня сейчас любовь – танец с мечами, дне у двоих клинки направлены в сердце друг другу. И если однажды (для тебя всегда – недавно, независимо от того, сколько времени прошло) грань отточенной стали прошла насквозь, сделав сперва сердце больше, а после обрушившись пустотой, сложно допустить кого-то близко, позволить вновь подставить сердце под удар, едва тебя не убивший. Сложно вновь смотреть в другие глаза, видеть там тень и не спрашивать себя в этот миг «А вдруг и ты – тоже…», не бить самому на поражение просто, чтобы опередить…

— Сложно. Но иначе тебе всегда придется танцевать одной…

Ветер пролетает над поляной, подхватив отголосок не слов даже – молчания между ними, шелестом отзывается лес, принимая в себя тайну – одну на троих, свою для каждого. Сохрани, прошу, я вернусь через год, заберу у тебя эти слова или, кто знает, отдам новые. Потому что все сказки всегда об одном – о любви…



записки на обрывках тишины

главная