• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
11:32 

Пламя тонких свечей пляшет в витражных светильниках, рождая на стенах причудливые хороводы узоров, но все равно практически не разгоняя сгустившуюся темноту. Две гостьи сидят передо мной...

Юное и удивительно красивое лицо первой искажено отпечатком чувства, словно восковою фигурку поставили близко к теплу. Большие темные глаза горят лихорадочным огнем, пальцы, словно живущие своей собственной жизнью, играют с висящим на груди треснувшим медальном. Будто покрыто пылью белое платье, потускнело золотое шитье на нем. "Амдир", "надежда", зову я ее. Мы давно уже не разговариваем, у нас обеих кончились аргументы, которые нельзя было бы оспорить. Каждая по-прежнему уверена в своей правоте. Она смотрит в пламя: "Ты ведь ничего не можешь мне сказать..." Я протягиваю ей тяжелый кубок цвета стали, до краев полный темной густой влагой. Здесь сложный рецепт, я сама старательно готовила для нее это зелье: горечь невыполненных обещаний, пустых слов, несбывшихся надежд, тягучий страх, терпко-приторные намеки сплетен и отголоски чужих разговоров, жгучие капли неуместной искренности, удушливость снов и яд внезапной правды.
Она морщится, но принимает бокал.
"Пей, госпожа, у меня еще в избытке этого напитка. И поставщики всегда приносят новые порции в срок".

Вторая гостья не уступает первой в прежней ее красоте, но она иная -- хищная, острая, пугающая. Вьются по плечам черные пряди, волнами спадают на темный, переливчато-черный бархат платья. Тонкие губы кривит улыбка -- насмешка ли, презрение? С чарующей нежностью она гладит стоящие перед ней песочные часы, и кажется, что миг -- и хрустнет стекло под сомкнутыми пальцами. О... она разговорчива, моя темная госпожа. С какой печальной нежностью текут ее слова, каким участием ко мне они полны... "Ниерэ", "горе", ее имя. У эльдар нет слова "отчаяние" -- Старшие из Детей, в ком дух был сильнее плоти, возможно, они просто не знали его...
Кубок передо мной сияет в свете неверного пламени -- серебро, лунный камень и горный хрусталь. Дрожит, играет бликами янтарное вино: мечты, воплощенные в жизнь, случайные улыбки и теплые слова, прикосновение рук, стихи и песни, планы и замыслы, искрящаяся радость познания, понимания, созидания, "ты -- часть волшебного мира, я помню тебя, ты творишь волшебство...".
Я копила их годами, старательно разливая в бутыли темного витого стекла, расставляя даты, запечатывая сургучом, чтобы -- не приведи светлое Небо -- случайно не скисла хоть одна... Как же быстро кончаются эти запасы...
Я наполняю искрящийся кубок до краев, улыбаюсь насколько могу беззаботно "взгляни, госпожа, я -- щедрая хозяйка, и кладовые мои полны и изобильны", чтобы не было видно на дне глаз тревожной мысли "что же я буду делать, когда иссякнут последние тайники?"...
Она принимает кубок с такой улыбкой, словно последнюю мысль я сказала вслух...

Пламя тонких свечей пляшет в витражных светильниках, дрожат цветные брызги света. Я молчу и стараюсь не смотреть в глубину комнаты, туда, где на границе слабого света и непроглядной, почти осязаемой черноты, молчаливо ожидает еще одна гостья. Чуть шелестит мрак вокруг нее (это плащ, это просто колеблется от ветра ткань...), лицо укрыло капюшоном, я не могу увидеть его выражения, но ощущаю волну такой щемящей нежности и такого покоя, что у по коже словно электрические разряды, бегут волны мурашек. Я не называю ее имя, она и так близко. Из-за ее прикосновения теперь волосы приходится красить черным, пряча неуместное серебро...

Я по капле собираю сейчас кубок, что поднесу ей: искренность переживаний, те редкие мгновенья, когда, несмотря на невозможность происходящего, ты спокойно и открыто можешь сказать "это есть и это -- правда"; искренность, как золотой песок, тщательно просеиваемая, крупицами извлекаемая из немыслимого объема пустой породы. Самый драгоценный из моих запасов, так мало мне удалось собрать его за эти годы, так много потратилось, расплескалось, утекло с ложью -- моей и чужой. Его почти не осталось. Но пака достаточно, чтобы дать мне важнейшее -- время. И когда кубок наполнится, она подойдет. Не принять угощение и уйти, но разделить его со мной и проводить в тот путь, которому эта тризна будет началом....

10:50 

Удивительно, насколько притупляются все богатые эмоциональные переживания (на уровне "у меня 200человек в друзьях, а выговориться, когда стало совсем невмоготу некому") когда сталкиваешься с реальными жизненными трудностями. Я вот столкнулась: 3 яйца, последняя заначка столь бережно хранимого молока, последние щепотки ревностно копимых специй -- и лиса-сковородка угробила больше половины моих, с таким трудом собранных по сусекам, "колобков". Вторую половину недлинной одой и скорым поеданием обессмертил в веках убегавший на работу барон, спася тем самым шаманский ритуал "Доброе утро".

Я тяну свой кофе, вздыхая о канувшем втуне молоке, и смотрю на последний оставшийся мне блинчик. В детстве из всех гаданий мне лучше прочих давалось восковое. Помню, как удлинилось и побледнело и без того аристократическое лицо, когда на заданный в шутку взрослый вопрос, ответы начали приходить те, которых я в свои 15 не знала...

И вот лежит передо мной эта клякса: не то сломанная в двух местах шейка бедра, не то портрет чужого в профиль... К чему бы это?

P.S.: Саша, спасибо огромное за музыку, она сделала мое утро!

15:39 

Сестра моя сидит, забравшись в кресло с ногами: волосы разметались по плечам -- какой удивительный цвет: у корней густое, потемневшее от времен золото, на концах блики цвета спелой пшеницы. Черное с рыжим -- такое уютно сочетание, от него на губах привкус кофе и любимой книги (вернее, сразу толпы книг, где теснят друг друга слова, главный критерий отбора которых "чтобы звучало вкусно и красиво". А что вы хотели? Постмодернизм).
Она любит носить мои вещи: ей в них спокойно и уютно, к тому же "раз на тебе они так здорово сидят, значит и мне пойдет". Я люблю смотреть на нее, одетую в мои штаны и рубашку -- взгляд скользит по линиям и изгибам, и я невольно ловлю себя на мысли: "Вот ведь! Значит я и правда красавица..."

Свистит закипевший чайник (из дома чудеса никуда не ушли, хоть я и боялась этого; но вот некоторые неприятные мелочи вернулись на свои места), вскакиваю, бегу выключать, пока еще "наш стальной назгул" не перешел на ультразвук.
К любимому на двоих "Эрлу Грэю" вместо сладкого в прикуску рассуждения -- они тоже вполне способны скрасить чаепитие, но куда как благосклоннее сказываются на фигуре.


"Знаешь, слова ведь порой имеют невероятную силу. И пусть изношенное "Вначале было Слово" -- не самый очный перевод, способный разве что скрасить наше филологическо-жреческое тщеславие. (Как, я не рассказывала тебе? Да, родная, мы -- филологи -- последние бесславные потомки некогда всемогущих жрецов и друидов. Ну да об этом в следующий раз...) Но все же существуют моменты, когда линия повествования нашей жизни настолько тонка, что правильно (или неправильно) сказанные слова непременно приведут к определенной последовательности событий. Я впервые всерьез заметила это и испугалась не на шутку, когда Таэль рассказывала об их последней встрече с Эрином... С тех пор слежу за подобным строго.

Например, никогда, даже в шутку, нельзя говорить "Да куда он\она\оно денется". Поверь -- это самый быстрый и проверенный способ что-то в своей жизни потерять. Особенно, если контекст разговора на уровне "береги его\ее обязательно, такого в твоей жизни больше не будет". Диалог выходит настолько архетипичным, что небесные шестеренки просто не могут не скрипнуть. "Куда? Ну что, лови ситуацию, милый..." И дальше у тебя два варианта: или заранее смириться с утратой (может не полной, но чудо, за которое, собственно, и стоило держаться, непременно уйдет; останется оболочка, фикция), или как честный герой соответствующего архетипа гордо преодолеть подставленную пакостью на сверхусилии...

Жаль, но на второе редко у кого хватает веры и смелости..."



16:01 


Встречу – конечно, взвизгну… да обниму.
Время подуспокоило нас обоих.

Хотя, все, что необходимо сказать ему
До сих пор содержится
В двух
Обоймах

(Вера Полозкова)







После всех этих мистификаций с грозами и новым Потопом, нам вернули лето: + 30-35, солнце и невозможность жить с 11 до 16... В квартире полумрак, прохлада и пахнет кофе и спелой дыней. Наверное, таким должно быть счастье.

Может виной тому чужие истории, что мне приносят, как гостинцы к чаю, может этот странный вопрос "Неужели это ты на фотографии?" (щурятся на меня со снимка 3 лица, как странно, мы ведь и правда вновь встретились, через столько лет. Именно мы втроем.), может зудит комариным укусом недошитый за полтора года подарок, срывающий мне планы каждый раз, когда я лезу в шкаф "доделать или выкинуть весь этот хлам".

Знаешь, мне ведь казалось, что я чудовищно любила тебя там, 10 лет назад. Кто же вообще мог подумать, что в моей "взросло жизни" наступит время, измеряющее чувства десятилетиями? Мне тогда казалось, что полгода -- это уже серьезные отношения, а больше 2-х лет -- уверенная гарантия, что вы и до старости проживете вместе. И ничего, что старшему из вас нет 16-ти... Странное свойство души: все события пытаться перевести в строки. Тогда это дышало внутренним пафосом и ласкало планами, если не на Нобелевскую, то хоть на отдельную полку в книжном магазине. Сейчас -- смиренная панацея от неспособности хоть с кем-то выговориться вживую. Ломаешь себя на середине монолога, боишься, что собеседнику уже стало скучно... А так проще -- заскучали, закрыли окно...


Главное для перспективного книжного героя умение эффектно появляться и противоречивый внутренний мир. Обязательны, конечно, и длинные красивые монологи, но они вырастут из первых двух пунктов. Я не понимала тогда, как можно искать с девушкой близости и при этом не говорить, что любишь ее. Как можно так внезапно и очевидно ревновать и ругаться до хрипа на глазах у всех, и при этом горделиво-смущенно сбрасывать на привезенную флешку длинную поэму в прозе о своей разделенной любви к русскому северу и неразделенной -- к другой, даже не знакомой мне девушке. "Я подбрасывал в воздух телефон, нажав кнопку "отправить". В тот момент, когда твой самолет взлетел, направляясь на Запад, я понял, как сильно люблю тебя..."

Разделенная любовь в 15 лет скучна -- она не дает так много поводов для творчества. Удивительно, как важно нам в этом возрасте "испытывать настоящие чувства, которых на самом деле до нас и не было". Ну. или были только в книгах, и то только у самых лучших героев. Но ведь у нас-то все по-настоящему. Потому что знаки и сны существуют только для нас...

Мне казалось тогда, что я сама написала тебя... Светловолосого Странника с печальными серо-зелеными глазами. Вернее даже, не Странника -- Скитальца, лишенного дома. Заклятого своей странной природой, не то человека, не то волка... Врага, который ближе любовника и брата. И откуда такое берется?

Я и до сих пор не могу понять, зачем было после?... У меня большой просторный дом, ласковый черный кот... Человек рядом, превосходящий мечты и выдумки. Кони, мечи, доспехи и шелка... Сказка, воплотившаяся в жизнь. Зачем тебе было искать каждый раз мой номер телефона, сколько бы они не терялись, звонить при каждом приезде, натыкаясь на регулярное "да, я тоже буду рада увидеться, но не в этот раз. У нас поездка/работа/мероприятие"? Зачем было лететь на электричке 1,5 часа в одну сторону, к центру нашей "резиновой Столицы", чтобы разбежаться через полчаса диалога ниочем. Зачем мне было лететь с двумя пересадками через полгорода, разменивать свое время на потускневший от жары и пыли город, сидеть в маленькой прокуренной кофейне, где варят один из самых неудачных кофе в городе... Говорить небрежно: "Мы ведь уже 3 года не виделись"...

С почти неслышным шелестом дрожит, оседая пенка на капучино, из колонок мягкая музыка -- словно на улице не разгар летнего дня в маленьком провинциальном миллионнике, а укутанные вечерним сумраком мощеные улицы города с длинной и романтической историей.

"Я устал от этой суеты. Хочу на юг, лучше сразу к экватору. Бродить по песчаному пляжу, поднимать упавшие с дерева манго, закатывать брюки, чтобы не намочило приливом".

От части назло, отчасти из-за бесконечной щемящей любви к не так давно покинутой Праге:

"Не люблю тропики. И не выношу жару. Покинуть все это, сбежать, улететь, да... Но я хотела бы в Европу: гулять по узким мощеным улочкам, слышать, как от стен домов отражаются звуки моих шагов, словно приглушенное биение сердца. Постепенно входить с городом в один ритм..."

"Увезти бы тебя... вывезти из страны, как контрабанду. Я бы булыжники выкладывал на песке, ты бы шагала по ним, раз тебе так нужны эти мостовые..."

Милый, как хорошо, что я научилась совсем тебе не верить...

"Мне пора, меня на вписке ждут."
"Может в следующий раз к нам? У нас три комнаты, места хватит."
"Я не хотел бы видеться с твоим мужем..."
"Почему?"
"Или он не заслуживает тебя или заслуживает. Для меня одинаково печальны оба варианта..."


"Капучино – это влюблённость. Сначала терпко, потом сладко и легко, а на поверку – всё та же жизнь. Но моменты, когда сладко и терпко, — самые лучшие. Кстати, всегда можно просто съесть пенку и не пить, но это мало кому приходит в голову. Видимо, дело всё-таки в сочетании"...


Как же сильно мне казалось тогда, что я любила тебя...


20:24 

И все таки оно живет во мне -- это чувство -- маленьким пушистым котенком-подобранцем...

Как я увидела его тогда: тощего, серого и игривого. Подбежал пугливо-нахальный, потребовал внимания и еды с той обезоруживающей наглостью, на которую способны только истинные коты. Удивительно, только эти мохнатые умеют требовать заботы о себе так, что ты еще и гордишься, и радуешь, что именно от тебя ее пожелали получить. Выносишь тайком из дома лакомства: огромный черный домовладелец все равно ими уже приелся, а для этого лопоухого любая кроха -- манна небесная. Гладишь по хребту, чувствуя каждый позвонок, и волна щемящей нежности появляется внутри. Ну что в этом такого -- прикормить уличного котенка? Он ведь вырастет после в матерого котищу, грозу округи, на радость и себе, и нам. Что нам делить, о чем волноваться?

Но вот он бредет за тобой следом, до красной тяжелой двери. Захлопнула? Ладно, под воротами здоровенная щель, много ли нужно? И уже спешишь домой за коробкой, собираешь в нее цветные лоскутки. Гроза ведь скоро, как же ты?...

Но спасет ли картонка от разбушевавшейся стихии? Проводишь привычным жестом по спине, и пальцы вдруг неловко замирают -- темнеет на серой шерсти сгусток запекшейся крови. И большие глаза смотрят печально и всепрощающе. Кто же тебя так, маленький?
Тайком несешь в дом, купаешь, несмотря на протесты, откармливаешь, стелешь все в той же припасенной коробке, но уже здесь -- дома. Это ведь только на один раз, только подлечить и отогреть. Он поправится, и я сразу отпущу его обратно. Кому будет хуже?

Каго ты обманываешь, милая? Он ведь останется здесь. Чередуя игривость с жалостливостью напросится погостить подольше. Ты сама станешь отгонять домашнего кота от этого маленького хама: маленьких ведь обижать нельзя...

Только дикие котята всегда остаются вассалами улиц. Он станет обременительным: незнающий, что значит "нельзя", навязчивый в своих желания, невоспитанный. Он будет портить вещи, впиваться когтями в кожу, не понимая, отчего тебе нехороша эта ласка, считать все вокруг своим...

Оно живет во мне -- это чувство -- маленьким серым котенком-подобранцем. Хорошо, что сейчас лето, а у дома-души обширные балконы: можно поставить коробку с цветными лоскутками там. Заглядывать туда порой -- покорить и поиграть. Здесь разрушительные последствия меньше, да и территорию делить не нужно -- в доме снова один хозяин.
Только долго так нельзя, пушистый комок откормился за лето, ему уже тесно. Но куда его девать: от улицы он уже отвык, дома не оставишь -- характер оказался невыносимый. Может, пристроить в добрые руки?


15:59 

Мне всегда казалось, что высшая форма физической близости между людьми -- это поцелуй в запястье. Когда он берет своей рукой твою руку, сжимая ее так, что ладонь начинает казаться тонкой и хрупкой, и безвольным изломом выгибает запястье, едва заметно касаясь губами линии "браслета", от которой бегут верх к локтю геральдические узоры вен. Обязательно левая рука, там, где верхний из трех "браслетов" сильно выгнут вверх.

"Ты похожа на античную жрицу. Знаешь, в древней Греции женщин с таким следом на запястье забирали служить в храм. Им запрещалось выходить замуж. Считалось, таких боги отметили для служения себе, а не мужчине".

Теперь цепочка нарушилась: на предплечье, рассекая его на две ровные части, цветет пурпурный лепесток шрама. Такие принято прятать, но я ношу его с гордостью, уместной для фамильной драгоценности. Последний, слишком дорого доставшийся мне подарок. "Покажи мне его. Я хочу видеть, что сделал..."

Теперь я знаю, как выглядит высшая форма материализовавшегося порыва души: дрожит, вторя участившимся ударам сердца, синяя лента вен, прикосновение губ к алой полосе сперва почти с ненавистью, словно аллегория удара, а после бежит от предплечья к сердцу волна его щемящей грусти и нежности, звездою взрываясь в моей груди...



11:59 

Перечитывая дневник...

28.06.2015...



______________

Во всем вагоне 9 человек... Тишина и спокойствие, несмотря на то, что половина -- дети.

Разряженный телефон по-своему прекрасное явление: он не оставляет выбора. Стой у окна, заряжай его и созерцай.

Резко хлопает форточка — ветер пробирается в неплотно затворенное окно. Наверное, проводник забыл закрыть...
Ветер приносит сумрачный запах грозы, полыни и почему-то сирени. В пустом догоревшем небе две звезды.

"Случайное воспроизведение" - прекрасная функция в телефоне. Да и в жизни. Из случайностей рождаются сказки...


***

Вздрагиваю от прикосновения. Никого. Только ветер колышет занавеску, касаясь плеча.
Маленькую звезду затянуло облаками, большая горит даже свозь кисею... Плеер пошел по кругу. Пора возвращаться. В соседнем купе бабушка читает внуку:

— Теперь я только презираю тебя! — сказал он. — Ты не захотела выйти за честного принца! Ты не поняла толку в соловье и розе, а свинопаса целовала за игрушки! Поделом же тебе!

"Противно. Я учил их быть живыми... Устала я жить в мире, где в стихах и книгах пишут одно, а живут по людски" ...
"Не нужно, госпожа моя Таэль... Темные, светлые...здесь мы - одинаково чужие. Здесь серая невнятность людей, предпочитающих театральщину чуду..."

Горчит на губах старый разговор, так и оборвавшийся не на чем. "Прости меня, Тэм... Я плохой человек эстель".

Госпожа моя и сестра улыбается светло и печально... Проводник гасит свет.

01:06 

Бывших филологов не бывает. Мне вообще в последнее время начинает казаться, что склонность к занятию филологией — врожденное отклонение, сродни альбинизму. То есть ты, конечно, можешь попробовать изобразить из себя нормального человека, но ведь все же видно...
Как иначе можно объяснить непреодолимую тягу отдельно взятых людей разменивать собственные дни на чужие книги, стихи, дневники?
Хорошо, что книжная зависимость у нас не преследуется законом. А то уже представляется: «Пссс… Парень, не хочешь немного Есенина?»

В итоге, пока все нормальные люди общались друг с другом, гуляли по залитым солнцем меловым улочкам и ели фрукты прямо с деревьев, я с не меньшим наслаждением общалась с людьми, жившими за сто лет до меня. Гумилев, Цветаева, Ахматова, Вертинский – вокруг меня блистал Серебряный век. Периодически компании наши сливались, что к вящему удовольствию всех выливалось в музыкально-поэтические вечера.

В один из первых вечеров брат мой пришел жаловаться мужу на «дикую девочку» — мол, в Воронеже убежала, никому ничего не сказав, гулять под дождь… На экране под тэгом «Ахматова» высветилась запись:

«Я получила прозвище «дикая девочка», потому что ходила босиком, бродила без шляпы и т.д., бросалась с лодки в открытом море, купалась во время шторма и загорала до того, что сходила кожа, и всем этим шокировала провинциальных севастопольских барышень».

Были и купания в открытом море, и штормовое море… Смеялись долго. Прозвище за мной закрепилось.

Южное лето закончилось, колеса отсчитали положенные километры, словно кассету отмотав к началу: паром. Просыпаюсь как от прикосновения – теперь так всегда – в голове ясно и прозрачно: «паспорт остался в домике». И паники нет, просто забавно и словно чуть щекотно — приключение. Друг мой смеется рядом: «Зачем эльфу помнить о такой ерунде, как документы? Давай тебя вещами заложим?». Нет, уж, давайте как взрослые люди. Собираю все документы, что с собой есть: полис, студенческий (с фотографии на меня хмурится 17-летний симпатичный юноша), отдаю ребятам. Возвращаются – гордые и радостные: пробили нам билет, дама молча вбила свои данные.
«Ладно, как хоть меня зовут-то теперь?»
«Анна Андреевна».



19:39 

Стены каменного коридора, в которое превратилось ущелье за долгие годы работы ливней и ветра, пахли влагой и мхом. По коже скользили мурашки озноба, я не был уверен, виной тому сырость или страх. Сейчас, оставшись наедине с самим собой, я наконец мог себе признаться: да, я боялся этой встречи.

Был ли причиной мой опыт, или Глава пожелал так наказать меня за оплошность, но задание найти и ликвидировать ренегата получил я. Узнать, где она скрывалась было несложно: портал оставил за собой едва заметный след, убрать который у нее уже не было времени. Нити привели меня сюда. В этом месте проходила одна из природных жил, отголосок магии Эпохи Легенд. Казалось, сам воздух дрожал, переполненный первородной силой, бывшей прежде этого мира. «Идеальное место для засады, — подумал я, зябко ежась, — Если ей вздумается ударить в спину, я скорее всего не успею поставить заслон. Пытаться ощутить здесь чужие чары, все равно что пытаться услышать звон падающей монеты на оживленной рыночной площади».

Словно в подтверждение моих мыслей валун справа от моей головы взорвался, больно оцарапав щеку мелким крошевом осколков. Я рванулся в сторону одновременно вскидывая руку в защитном жесте. Она стояла напротив: ничем не собранные каштановые волосы трепал налетевший порыв ветра, глаза сияли, наполненные магическим пламенем. Она показалась мне в тот момент невозможно красивой. Злая, насмешливая улыбка исказила тонкие черты.

— Я не сомневалась, что они отправят именно тебя. Что же ты медлишь, Защитник? Начинай.

Я поднял руку над головой, явственно ощущая тяжесть легшей в нее цепи, хотя природа ее была магической. Не самое сильное заклинание в моем арсенале, но я все еще не находил в себе силы решиться на большее. Воздух прочертил тонкий свист, и запястья девушки обхватили сияющие оковы. Она подняла на меня недоуменный взгляд и в следующее мгновение расхохоталась. Цепь разлетелась бледно мерцающими обрывками и погасла. Ударивший мне в грудь магический заряд отбросил меня назад, больно приложив спиной о каменную стену, выбив воздух из легких.

— И это все на что ты способен? Только не говори мне, что я тебя переоценила.

Я метнулся в сторону, уходя от нового удара и бросил, почти не целясь, ответное заклятие.

Новый удар швырнул меня к самому началу каменного ущелья. Тело ныло от невероятного напряжения, я мысленно воздал хвалу всем светлым богам, которых помнил, за то, что у брони, выданной мне Архимагом, еще хватало прочности держаться. Внутренне я понимал, что следующего удара она не выдержит, но надеялся, что это не потребуется. Я лежал на влажных камнях горной тропы, кожей ощущая холод этого места. Она подошла неспешно, мягкой походкой хищника, играющего со своей добычей. Склонилась надо мной, провела рукой по щеке, едва касаясь кожи тонкими прохладными пальцами.

— Мне жаль, Защитник, я думала, ты продержишься дольше.

— Мне тоже жаль, сердце мое. Мне нестерпимо жаль.

Я разжал руку, активируя заранее начерченную здесь фигуру, почти в центре которой я лежал. Она закричала. Пронзительно, отчаянно, надрывно. Сквозь полуприкрытые веки я видел, как тело ее охватило ослепительное синее пламя: собственная магия выжигала ее изнутри. Несколько кратких мгновений, и все было кончено.

С трудом поднявшись, я склонился над телом девушки. Она тяжело дышала, изо рта сочилась кровь. Даже сейчас жизнь не желала покидать ее. Я был поражен ее невероятной силой. Осторожно, чтоб не причинить новой боли, я обнял ее за плечи.

— Ты ведь могла убить меня, почему не стала?

— Я знала, что за мной пошлют тебя. Я поняла, что обречена с того момента, как мой план провалился. Это был лишь вопрос времени. Я могла выбрать лишь способ умереть, и я выбрала тебя. Ты действительно подарил мне ту самую свободу, которую обещал. Прощай, Защитник.

Последняя судорога пробежала по ее телу, и она обмякла. Я
осторожно, словно все еще боялся потревожить, поднял ее с земли. Тяжелой изломанной походкой я направился прочь к выходу из ущелья, неся на руках свое собственное, навсегда остановившееся сердце.

13:19 

Тихо шелестя занавесками в комнату пробирается утренний ветер. Шумит вода, наполняя дом уютным ощущением повседневной человеческой жизни. Я лежу неподвижно, не открывая глаз, радуюсь чуть пасмурному прохладному небу. Мягкое бормотание внутреннего диалога складывается в странно-знакомое слово "Фьеаэлин... Фьеаэлин..." — где же я слышала его раньше? Что-то знакомое ведь, как долетевший с улицы обрывок мелодии, которую никак не можешь вспомнить — не хватает еще пары нот...

Голос меняется, словно бы смутно-знакомый, мягкий и чуть грустный: "Оставим апокрифы. Если вернуться к первоначальным хроникам мудрых, вспомним, что после Падения, он утратил способность творить. Отныне его удел: искажать созданное другими. Но, если помнить об этом, можно прийти, отбросив лишнее, к изначальному замыслу. Оно звучит иначе — "Фэалин". Запомни..."

""Поющая душа"? Да как вам угодно, лишь бы не каменная. "Мир" — хоть и драгоценный, но все же камень..."

Проснуться окончательно от собственного смеха — легкого и просторного, каким он дано не был. Приснится же такое! Только что же это было за странное слово? Ах, да, меня так звали когда-то...



12:11 

Утро выдалось с вопиющей недопустимостью прекрасным: за окном мягко течет сквозь кисею облаков солнечный свет, термометр с немыслимым для середины лета милосердием показывает +25, и единственное темное пятно в моей биографии на настоящий момент -- кружка умопомрачительно настоявшегося за ночь кофе. До начала дед-лайнового забега еще полчаса минимум... В такое утро обязательно нужно говорить только об одном -- о любви.

Питер... Из всех маленьких смешных влюбленностей и тяжелый на-всю-жизнь Любвей он -- единственная и уникальная. Может оттого и вскипает порой штормовым морем личная жизнь, что какой может быть покой, когда муж обязан делить место в твоем сердце. мыслях и творческих порывах с другим мужчиной, который к тому же -- город. Честности ради нужно отметить, что о занятом своем сердце я предупредила заранее, он знал на что соглашался...

Я говорила уж, что все самые глубокие и интересные отношения в моей жизни начинались с контрастов на уровне антипатии. Так вот, г-н Санкт-Петербург меня заочно пугал. Мне его отрекомендовали как деспотичного, нелюдимого мизантропа, единственной радостью которого является порча жизни людям, которым непосчастливилось оказаться в его обществе. Конечно, подобной рекомендации я полностью довериться не могла. Да и как, скажите на милость, если столько восхитительных людей -- Бродский, Гумилев, Ахматова -- описывали его совершенно иным! Но все же я боялась нашей первой встречи. Странно ли: 11 класс, в Воронеже зима такая, что приличных людей из дома не выпускают, солнца не видно с прошлого года и снег идет с такой силой, что, кажется, будто Небо решило заровнять надоевший ему пейзаж равномерным белым грунтом и только после написать заново, поверх закрашенного города другой -- но обязательно лучший -- мир. А у меня подготовка к ЕГЭ и Достоевский с его "желтыми пейзажами", низким небом и полной безысходностью... В общем в поезде со мной ехал огромный чемодан самых теплых и ярких из нашедшихся в доме вещей.

Состав въехал на укрытый стеклом вокзал, метро отсчитало положенные мне 7 станций и, подмигнув на прощание цветными плакатами со стихами, выпустило нас наверх. То, что я увидела тогда, будет самым сладким воспоминание жизни, самой потайной радостью, самой трепетной нотой, на которой замирает сердце, когда тебе говорят, что ты любима. Площадь была залита солнечным светом, под узорчатым фонарем растаял снег, обнажая непобедимо-торжественную зелень травы, небо расчертили черно-белые чайки. Таким было мое 15 января в Северной Венеции. Ни кого никогда -- ни до, ни после -- я не любила с такой внезапной и отчаянной безысходностью. И, наверное, никто так не любил меня...

Так и начались самые долгие, глубокие и искренние отношения в моей жизни: дружеские, романтические, мистические... Я видела разным его: когда он зол на весь мир зимой, и хмурясь, погружается в почти не растворяющийся мрак, когда он цветет непобедимым светом пробуждающейся весны, когда растворяется в непреодолимой нежности ранней осени. Он видел меня разной: я привозила с собой и разбитое сердце, и звенящие серебряные колокольчики мечтаний... Он смешил меня внезапными встречами, удивлял почти невозможными совпадениями (в один из моих приездов фонтаны Петергофа включила на полмесяца раньше сроков; мы гуляли тогда среди шутих и недотаявшего снега). Я рисовала его, писала о нем, дышала им... И всегда, независимо от времени года и прогнозов метеорологов, он встречал меня улыбающимся солнечным днем. А порой становился виден он сам, каким бывает, когда мы подолгу гуляем вместе, молча -- каждый о своем и при этом об одном и том же. Если в этот момент глядя прямо перед собой сосредоточить внимание на периферии зрения, можно увидеть его: темные волосы струятся до плеч, на худом лице с выразительными чертами (такие часто называют "породистыми") блестят непроглядно-бездонные омуты глаз, из-за полуопущенных ресниц не увидеть цвета...

Конечно, он предлагал переехать к нему, конечно, каждый раз, когда были слезы и беды, я соглашалась, но потом к счастью, все как-то само собой исправлялось. К счастью, потому что кто же по доброй воле променяет такое волшебство встреч, но рутину совместного быта, с поиском жилья и работы? К тому же мы оба прекрасно понимаем: природа наделила нас обоих сложными характерами и переменчивым настроением, и то, что радует при редких встречах, в быту может стать обременительным.

А так у нас уже 8 лет непреодолимое волшебство двух предназначенных друг другу влюбленных. Я вожу его с собой, куда бы не забросила меня судьба. Эффект сильнее, чем от обручального кольца. Здесь, в Воронеже, он не так заметен, но во всех городах, куда бы мне не доводилось прибыть путешественницей, обязательно звучал вопрос "Вы ведь из Петербурга?". Кажется, он знает об этом и немного родится. В ответ он всегда хранит на своих улицах меня: легконогую, не меняющую годами тень. Потому что раз в несколько месяцев обязательно промелькнет сообщение "Ты чего не сказала, что в Питере?! Я точно видел тебя сегодня в метро, выбежала на Ваське". Это подраненное им почи-бессмертие...

Говорят, у венецианок был обычай с утра в еду подсыпать мужьям слабый яд, чтобы вечером так же незаметно дать противоядие. Если же благоверный не ночевал дома... В общем, очень способствовало крепости семейных уз.
Наверное, я так же больна им. Отравлена терпким воздухом, самым близким на свете небом. У меня в венах вместе с кровью стучит темная вода его каналов. Если мы не видимся дольше полугода она начинает жечься, мешая спать по ночам, превращая знакомые провинциальные пейзажи в отголоски любимых черт.


15:25 

ни стоят передо мной – два брата-месяца, настоящие живые персонажи из сказки, захотела бы, не выдумала бы лучше.
Худого и выразительное лицо Апреля обрамлено копной непослушных кудрявых волос, темные глаза смотрят насмешливо и лукаво. Весь он прохладно-непредсказуемый, не знаешь, чего ожидать – первой свежей грозы, смывающей отголоски до оскомины утомившей зимы, или запоздалого снегопада. Зато солнце его особенное – ласковое и нежное, особенно дорогое от долгожданности и непостоянства.

Смеется рядом зацелованный солнцем золотоволосый Июнь: блики играют в кудрях цвета спелой ржи, но в серо-зеленых как озерная вода глазах дрожит и перекатывается тень грозовых туч. Самые темные грозы – его. Тоже, наверное, из-за контраста. Даже солнце не может вечно давать тепло, не расточая себя.

Я смотрю на них и не понимаю только одно: отчего я здесь, кто пустил меня в сказку? Но думать об этом нужно очень тихо, чтобы не услышали. А то и правда удивятся, да передумают. В конце концов, главный герой в сказках должен быть таким, чтобы читателю легко было поставить себя на его место. Улыбаюсь и слушаю, а говорим мы опять – о любви.

— … и что же значить «Встретить своего человека»? Кто он – свой человек? Тот, с кем в голове тараканы одного типа?

— Нет. Тараканы, помноженные друг на друга, имеют свойство лишь отягощаться. Свой – этот тот, при ком ты не боишься быть собой.

— А как же развиваться? Собой – это константой, состоящей из достоинств и недостатков?

— Давай объясню… Например, ты храпишь. И свой человек – тот, при ком не стыдно. При ком не притворяешься.

— То есть не проводишь рядом бессонных ночей лишь за тем, чтобы он никогда не узнал твоей страшной тайны?

— Именно… А необходимость развиваться это вовсе не отменяет. Более того, помогает. Когда вы вдвоем и принимаете друг друга, расти легче.

— Вот уж не знаю. Мне кажется, свой – тот, кто не ранит. Кого не ранишь ты. Стараешься хотя бы…
Самые уродливые шрамы всегда остаются не на теле, а на душе.

— Как у Дориана Грея?

— Да, например. И здесь важнее всего — научиться не бить того, кто сейчас рядом, за задетый шрам, за растревоженную боль. Он ведь не виноват в ней, напротив, лишь старается залечить. Иначе можно мстя за старую боль, лишиться того единственного, кто действительно хотел и мог тебе помочь.

— Знаешь, для меня сейчас любовь – танец с мечами, дне у двоих клинки направлены в сердце друг другу. И если однажды (для тебя всегда – недавно, независимо от того, сколько времени прошло) грань отточенной стали прошла насквозь, сделав сперва сердце больше, а после обрушившись пустотой, сложно допустить кого-то близко, позволить вновь подставить сердце под удар, едва тебя не убивший. Сложно вновь смотреть в другие глаза, видеть там тень и не спрашивать себя в этот миг «А вдруг и ты – тоже…», не бить самому на поражение просто, чтобы опередить…

— Сложно. Но иначе тебе всегда придется танцевать одной…

Ветер пролетает над поляной, подхватив отголосок не слов даже – молчания между ними, шелестом отзывается лес, принимая в себя тайну – одну на троих, свою для каждого. Сохрани, прошу, я вернусь через год, заберу у тебя эти слова или, кто знает, отдам новые. Потому что все сказки всегда об одном – о любви…



12:35 

Проснуться однажды утром и ощутить, что небесные шестерёнки опять повернулись. Те же деревья за окном, но о чем-то другом молчат облетевшие к их корням листья, тот же запах кофе, парящий над любимой кружкой, но густые темные линии, украшающие фаянсовые стенки, складываются в иные узоры и истории. И о чем-то ином звучат привычные песни, те, что еще вчера были мелодическим фоном, почти не тревожившим сознание.


В такие моменты я вижу почти наяву, как летят на неровную земную поверхность граненные кубы, брошенные легкой, но неотвратимой рукой Небесного Мастера. И кажется, что еще есть мгновение что-то исправить, изменить, до того как они укажут число, и история повернется в новое русло, двинется дальше – прочь от истока, делая одну из возможностей – единственной верной последовательностью событий. И пугает не то, что ждет впереди, а упущенная возможность, незаданный вопрос, несказанные слова, которые могли быть и которых уже не будет.

01:02 

Наверное, все дело просто в косичках. Дети всегда тянутся к яркому, необычному, выбивающемуся из рамок привычного. Наверное, у Вселенной для нас запасен целый мешок совпадений, которые просто совпадения, и не нужно пытаться сложить их в пазл – целой картинки или не выйдет, или она будет совсем иной, чем ты себе представляешь. Но порой бывают события, которые придумать не хватит воображения. Моего по крайней мере.

Я всегда любила этот дикий пляж больше, чем любые цивилизованные. Здесь на спуске, сразу за чугунной лесенкой уступ – 2 метра и глубина такая, что голова кружится. Никогда не умела заходить в воду постепенно. Проще так: подбрасываешь в воздух тело, несколько секунд невесомости и от макушки до кончиков пальцев тебя охватывает сперва холод, после восторг.

Хлопковые штаны набрали воды. По телу бегут две волны – вода и ткань, словно кто-то нежно и робко касается кончиками пальцев. Доплыть до уступа, там, где море изваяло колючий постамент, выбраться на прогретый солнцем камень, сесть, зажмуриться и наблюдать, как дыхание моря и мое собственное постепенно сливаются в один ритм… Разметались по плечам змейки косичек, так лучше даже, а то хлопковый топ слился с телом – не отличить, где ткань, а где кожа.

— Мама, мама, смотри! Русалочка!
— Милая, не шуми так. Это девочка.
— Мама, но у нее хвост!
— Это просто широкие штаны.
— Ничего ты не понимаешь. Вы, взрослые, вообще ничего не понимаете.

«Спасибо, солнышко…»



Берег на закате упоенно-кроткий. В небе пурпур, золото и лазурь… Мерно дышит море, вскрикивают чайки. Хорошо, когда можно побыть вот так – одной и вместе с тем нет. Летящий от заката ветер играет с волосами, хлопает парусиной юбки, подхватывает голос и уносит куда-то вглубь берега, туда, де жмутся друг к дружке сонные курортные домики. Правда ведь, так можно петь, только когда ты совсем один…

Кто-то меня обнимает за плечи и тихо всхлипывает. Я бы не шелохнулась, но слишком реальное это прикосновение. На плечах дрожат две маленькие ладошки, в огромных пронзительно сине-зеленых, как закатное море, глазах – слезы.

— Русалочка…

Я замираю, боясь спугнуть это чудо. Маленькая и светлая, смотрит мне в лицо Сказка. Курносый нос, сейчас красный, встрепанные волосы и сарафан в мелкий цветочек. Что делать? Откуда ты здесь вообще?..

— Мне тебе нужно кое-то сказать. Это важно. Очень важно, — глаза серьезные, на лбу залегла морщинка. Весь мой педагогический опыт куда-то разом сбежал.

— Хорошо. Я слушаю.

— Не верь ему.

— Кому?

— Принцу. Раз ты здесь сейчас сидишь, уже без хвоста, значит, вы встретились. Так вот, он тебя не узнает, примет за тебя другую. А кинжал не бери, только хуже будет. Не бывает от ведьм ничего хорошего, мне мама говорила.

Сказка тараторит, захлебываясь словами. А я боюсь ее перебить. Нужно бы остановить ее, спросить, где взрослые. А я боюсь шелохнуться, словно меня уже обратил в пену это срывающийся голос.

— По тебе сестры будут тосковать, и отец расстроится. Не нужно. Знаешь, сколько еще в мире принцев? Правда-правда. Ты подожди. Он обязательно тебя встретит.

От домиков к нам спешит красивая, хотя уже не молодая женщина. В закатных лучах блестят светлые волосы, как золотая корона.

— Рита. Как же ты меня напугала! Ты куда сбежала. Ты зачем пристаешь к людям. Горе ты мое!
Простите ее, пожалуйста…

Улыбаюсь легко и беспечно, хочется смеяться в голос, но боюсь напугать.

— Не волнуйтесь, она мне совсем не помешала. У Вас чудесная дочь. Не ругайте ее пожалуйста.

Легко расплетается под пальцами шелковый шнурок, падает на подставленные ладошки большая розовая ракушка:

— Маргарита, светлая Сказка, спасибо тебя. Я обязательно запомню. Только ты не грусти: мой принц уже меня нашел. У него глаза как небо. Волосы, как деревья в полночь. И сердце, способное обнять весь мир. Мне осталось только мое русалочье сердце заменить человечьим, способным любить. Но к ведьме я за ним не пойду…



На мансарде пахнет дымом и травами. Шумит закипающий чайник. Красные блики пляшут по лицу сидящего за столом человека. Мерно светится голубой экран нет-бука.

— Мне нужно тебе кое-что показать. Думаю, тебе стоит прочесть.

— Не нужно, сердце. Мне уже все рассказала синеглазая Сказка. Здравствуй, принц…

10:49 

"Учится дышать"... Громкие слова, правда ваша. На такое и хочется ответить чем-то насмешливо-простым. Тогда дышать мешал бронхит. Сейчас он, кажется, прошел, оставив в легких ощущение влажной тяжести, как в детстве, когда приходилось подолгу сидеть в темной, мерцающей как пещера, ингаляционной комната.

Сейчас учусь иначе: свистит на кухне закипающий чайник, мерно вздымается в глиняном котелке темная шапка кофе. Кот разбил последнюю турку, так что теперь утренние процедуры и впрямь приобрели оттенок магических. В сочетании с висящими пучками привезенных из поездки трав и звонкими серебряными колокольчиками, чуть звенящими от сквозняка, антураж выходит полнейший.

Дыхание -- это мягкая музыка из колонок, забота о тех, кто рядом. Это сказки перед сном, когда льется от укрытого голубым шелком светильника мягкий рассеянный свет, и подают в сгустившийся сумрак слова. Брат мой за книгой. Забытое ощущение: рядом кто-то большой и чуть скованный от своей неповоротливой силы, а ты словно только недавно в этом мире, и все самое светлое впереди, и можно совсем ничего не бояться, пока чувствуешь под щекой широкую шершавую ладонь, пока мерно текут, навевая сны, слова забытой, но когда-то любимой сказки.


"Ты сейчас так похожа на маленькую больную черную птицу. Золотоглазая... все будет хорошо..."
"Сердце, я ведь написала все это, очень-очень давно... А часть из этого написали еще раньше... Какого Аполлона я успела разозлить? Почему я не могу не говорить, а люди рядом не могут верить?"


11:29 

Я почувствовала ее приближение еще днем: потускнело безоблачное голубое небо, словно пыль осела на окне маршрутки, от низа живота к груди поднялся тугой горячий комок, сердце забилось тяжело и неровно. Несколько тягостных минут -- и прошло. Там, раньше, в Крыму такое могло длиться часами...

Легкий безмятежный вечер, кино и прогулки среди мягко мерцающих фонарей. Луна низко висит над домами -- не отличалась бы, но не хватает одного края, словно отбит. И вдруг среди тех же пустых улиц горячий и влажный, такой знакомый ветер...

Ночью, вздрогнув, проснуться. С тоскою подумать о недели спокойной беззаботной жизни, бесцветных, текучих снов... По телу бежит волна жара, на часы можно и не смотреть -- я знаю который час. В густой тягучей дремоте горечь оборвавшегося сна.

Высокая мраморная лестница цвета слоновой кости (и как такие просторы могли уместиться в обычной московской квартире). Бежит вниз по ней "королева Марго", оставив позади бал и гостей, приглашенных мессиром. У нее непривычно-растерянное, почти испуганное выражение нежного юного лица, прежняя надменная властность исчезла словно сорванная за ненужностью маска. Золотисто-каштановые пышные волосы разметались по плечам. Голову стиснула корона из темно-серого, похожего на сталь металла. Два передних зубца загнуты, хищно обняв высокий лоб.
Следом за ней спешит свита. Я, смеясь, узнаю знакомые лица. Высокий молчаливый юноша с темными волнистыми волосами. (Знаешь, рыцарь, когда-то давно, в бесконечно-ином апреле, мне снилось, что спас меня, когда все отвернулись...) Обманчиво-хрупкая рыжеволосая девушка. (Для меня давно, вопреки распространенному мнению, низкий рост -- показатель удивительной силы. Все самые отчаянные, храбрые и упорные девы из известных мне, редко превышали 160...)
Узкое худое лицо, глаза, не переставшие меня поражать за все годы знакомства, глубокие, выразительные, пугающие в сочетании с нежной дружеской улыбкой.
Лица, лица...
Одно надо всеми: разметались по плечам волосы, серо-зеленые, холодные, страшные глаза человека, знающего, чего он хочет, знакомые глаза из давних чарующе-душных кошмаров...

Я стою на берегу широко разлившейся реки. Барон протягивает мне руку: "Мы ждали тебя так долго, одним нам не переправиться. Пора".
Берег кажется еще дальше под этим тусклым серым небом. Низко клонятся к воде деревья. Быстрый поток кажется черным и ледяным. Не доплыть, но страха нет. "Нас ждут, мы поплывем".
Изогнуть дугой тело, броситься в воду, пока не успела испугаться или задуматься. На удивление вода почти теплая и вместо страха обнимает покоем и уверенностью. Широкими уверенными движениями плыть вперед, туда, где на берегу стоят фигуры в латах и темных плащах. Удивиться, как легко преодолела расстояние, ухватиться за протянутую навстречу руку. В мокрой, прилипшей к телу одежде холодно, но это уже не важно. Добрались...

Лежать, пытаясь отвлечься от сведенной судорогой ноги, перекатывать под веками образы из снов, слушать, как гудит и мечется по пустой улице горячий ветер... Слушать, как внутренний плейлист прокручивает песни: низкий мужской вокал, порой почти срывающийся на речитатив, ему вторят несколько женских голосов. Стараться запомнить хоть строчку: я не слышала раньше этих песен, но знаю, если запомню -- найду.
Уснуть, едва посветлеет небо.

Утро принесло с собой тяжесть и жар. Не открывая глаз знаю, что небо холодно-серое, преддождевое. "Нужно же было вчера написать..."
В храме волна покоя, какого не ощущала давно. Не моего, мне его сейчас не разделить: горит в груди тугой жгут, давит на виски словно обручем боль.
Сегодня впервые на моей памяти Литургию не разделяли на две части, не пели "Оглашенные, изыдите". В какой-то момент жар и тяжесть стали почти не выносимыми. Подумалось: "Хороша я буду, если прям здесь рухну, поводов для пересудов потом на полгода хватит". Сесть некуда и воздуха не хватает. Уйти к окну, туда, где смотрит со стены строгое лицо, со смесью сожаления и облегчения подумать, что нужно бы уйти... Выглянуть наружу и увидеть как по брусчатке, за секунды укрывая ее сплошным потоком, начинают бить первые сильные капли. Вспомнить, для чего пришла, вспомнить все приготовленные слова, услышать, как вторя им вдалеке сотрясается от ударов грома небо.

Почувствовать словно тихо прикосновение к плечу. "Здесь не Крым, здесь другие традиции. Редко встретишь кого-то из ветхозаветных, кроме Моисея". И все же пойти в другой зал, пробежать взглядом по давно знакомым ликам. Заметить один среди прочих. Быть не может... Ни плаща, ни колесницы. Одет, как обычно изображают апостолов, из руки струится на землю белая лента свитка. И все же хорошая традиция подписывать изображения. "Здравствуй. И спасибо."

Вернуться к окну и увидеть, как на желтой стене дома напротив пляшут, прыгая между липовыми ветвями, солнечные зайчики. От колес проезжающих машин фонтаном летят брызги, рождая краткие, но яркие радуги.

Добежишь до остановки, маршрутка отсчитает положенное ей до Цирка расстояние. Выглянешь на улицу и не поверишь: словно и не было грозы. Горячий сухой асфальт и безоблачное небо, люби в автобусах как веерами, обмахиваются газетами... Только воздух стал чище и прозрачнее, и лазоревое небо блестит, словно кто-то с добротой и нежностью провел по нему влажной тканью, стирая осевшую пыль.



14:42 

— Что ты несешь, Ёжик?
— Море.
— Зачем тебе море?
— Скоро зима, а я все один да один...



К Новому году (а он у меня неубиваемо начинается 1-го сентября) перебирала шкафы и задумалась. Нужно отдать должное есть что-то необъяснимо магическое в зрелище открытого шкафа: открываешь, застываешь и хочется сразу мыслить о непознаваемости бесконечного… Но я сейчас не о том.

Много ли у человека в жизни бывает действительно важных вещей? (Я имею в виду не овеществление абстрактных понятий вроде «вера», «дружба», «мысль», а вполне конкретные материальные предметы.) Изо дня в день, из года в год мы окружаем себя ими: нужен новый чайник, гостям перестало хватать кружек, в «Уютере» была распродажа, набрали белья, полотенец, кастрюль… Но если бы в жизни однажды наступила ситуация, и мир изменился бы настолько, что пришлось бы менять контекстуальный синоним слова «дом», что бы ты взял с собой? У меня часто переезжают друзья, порой в другие города, так что привычка примерять на себя чужие жизненные ситуации порой приносит плоды.

С нежностью провожу пальцами по замершей фарфоровой девушке (искала специально, очень хотелось кого-то прекрасно-порывистого, чтобы напоминать себе, что быть красивой – работа, а тут продавец сам улыбнулся: «Взгляните, как на Вас похожа, и ничего что блондинка, зато тоже красавица! Итальянка, начало прошлого века…»), поправляю приколотые прямо к новеньким обоям рисунки (Это «Роза Тюдоров», это княжна Роана…), протираю пыль с книжной полки, переставляя книги по тематике (изданию «Толкин. Пародии» 12 лет. 12 лет, Карл! Мы были совсем взрослыми, когда купили себе по экземпляру (Книжный мир семьи. 68.00 рублей), еще не зная, что нам предстоит познакомиться заново спустя 7 лет).

У меня будет нелепая дорожная сумка: минимум одежды, несколько тюков со сказками (где жмутся друг к другу костюмы Йеннифер и Озерной Леди, порицаемые гордым золотистым шелком платья благородной дамы (литье, мех, ручные швы…)), невозможное количество книг, и чашки, ленты, колокольчики, самодельные витражные светильники…

Когда-то был телевизионный проект: юноша/девушка выбирали себе пару не видя лица, но имея возможность рассмотреть в подробностях дом, где живет кандидат… Интересно, чтобы все эти вещи рассказали обо мне? Плотный хлопок штор, изукрашенный перьями, дрожат от колебаний воздуха колокольчики, вплетенные в ажурную вязь серебра, замерла в немом порыве фарфоровая итальянка – ветер навсегда застыл в сжатом платке, голубом шелке платья и белом золоте волос... кисти, краски, карандаши, ворох разноцветных лоскутков, исписанные нервными буквами листки, горько пахнет остывающий кофе, заглушая запахи трав и свечей…

Каким останется в этом застывшем мире мое неподвижное отражение, когда я однажды исчезну? И что уйдет вместе со мной?…

sidhe-danu.diary.ru/


11:37 

Которую ночь мне снится один и тот же сон: серая пелена, как вековая паутина, укрыла мир вокруг меня, смазав очертания предметов и людей, погасив краски. Среди этого марева на периферии зрения скользят за моей спиной серые тени Своры, то обретая человеческие черты, так что я почти могу узнать их, то расплываясь сгустками тумана. Их много, они молчат и ждут…
Порой мелькают в этом хороводе лица друзей – бликами лунного света на запыленной поверхности зеркала, теплым прикосновением, напоминанием, что мир вокруг меня еще живой… Краткий мир – и вновь я одна в центре все плотнее сжимающегося кольца. Я слышу приглушенно-шелестящий шепот за своей спиной, лопатками ощущаю пристальные взгляды…
Нет, не одна. Рядом застыл неприступной стеной, молчаливым черным изваянием, знакомый до боли под шестым ребром, силуэт. Он – темнее всего, что меня окружает в этом мире, но он полон ощущения жизни, от его присутствия разливается покой, утихает жгучая боль между лопатками. И замолкает, отступив, гончая Стая…

Первым приходит звук… Высокая нота флейты, радостный и звонкий напев, как весенний ручей, как ветер с моря, напоенный ароматом соли и пряностей. Открываю глаза. Где я?
В комнате рассеянный сумрак, сквозь приоткрытые занавеси пробиваются первые солнечные лучи, выхватывают светлыми неровными пятнами света окружающие предметы: стяг на стене, рукоять клинка, стоящего у изголовья, алые лепестки цветов…
Кажется, это место я зову сейчас домом…

«Давно ты уже не спишь?»
«Не очень. Мне сложно было уснуть, я спиной чувствовал чей-то взгляд. Феа, чей?»
Имя… Сплетение звуков, выражающее «Я есть». Часть силы, часть сути. Это радость – слышать, как тебя окликают музыкальной фразой, отражающей тебя, делающей хоть на миг определенным и живым. «Вначале был Логос…»
Феа… Феалин… Перекатываются в горсти хрустальные бусины, со звоном падают на пол. Переливаются чистым серебряным смехом вплетенные в ажурную вязь легкие колокольчики.
Имя -- мое?

Зачем я здесь? Небо за окном переливается как драгоценный королевский венец – лазурь и серебро, бледное мягкое золото солнца, перламутр облаков… Ветер сплетает в небесной глади немыслимые узоры.
Ветер и небо – последнее, что осталось живым в моем мире, точка отсчета, опираясь на которую я каждый раз нахожу себя. Я не знаю ответов, я давно потеряла их, но я все еще есть. А значит им придется возникнуть вновь, какими бы они ни были.


19:20 

Когда начинала вести записи, мотивов было два, и оба простые: во-первых, мне самой наконец стала интересна моя жизнь, во-вторых, я уезжала больше, чем на месяц, оставляя за спиной маленькую, но гордую армию из друзей и близких. Которым по странному стечению обстоятельств моя жизнь тоже казалась интересной и осмысленной.

Если ненадолго отложить в сторону скромность и лукавство, часть меня могла предположить, учтя наличие литературного образования и некоторого количества одобрений, отсыпанных за эти годы моим художественным способностям, что круг людей, пролистывающих на досуге мою писанину, расширится.

Но вот идея о том, что кому-то станут настолько интересны подробности моей биографии, что они найдут возможным тратить свое личное время на обсуждение моих вкусов, интересов и степеней духовной близости с кем бы то ни было, мне как-то совсем не приходила в голову. Чувствую себя нашумевшим бестселлером: любить -- не любят, читать -- не читали, но не обсудить, как интеллигентные и идущие в ногу со временем люди, просто не имеют возможности.

Милые, у меня гостеприимный дом, коллекция чаев на любой (даже самый изысканный) вкус и масса свободного времени! Приходите, я сама вам все расскажу, раз так интересно. Зачем же придумывать зазря... Богатую фантазию лучше приберегите до ближайшего литературного конкурса.


18:15 

Когда были в Праге, добрый наш гид -- восхитительного ума и чувства юмора дама из иммигрантов -- рассказывала, что когда Русский квартал по весне или осени накрывает эпидемия депрессий, местные хмуро замечают что де "призрак Кафки гуляет по кварталу". Это было мое первое знакомство с данным автором.

Наверное, впервые тогда первое неприятное впечатление от мужчины стало предвестником весьма интересных отношений...

Второй, связанной с этим персонажем историей, был рассказ о том, что свое творчество после смерти Кафка завещал сжечь, переплюнув тем самым столь любимый массами подвиг Гоголя. К немалому сожалению повествователя, завещание нотариально заверено не было и, как следствие, тексты дошли до благодарных потомков в полном объеме...


Сейчас особенно актуально. P.S.: "От этого раннего вставания, - подумал он, - можно совсем обезуметь. Человек должен высыпаться. (с)



записки на обрывках тишины

главная