Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
16:00 

Мой круг общения опять плавно переместился в стройное местрочье печатных текстов, уютно расположившихся между книжных страниц или в тихом мерцании монитора. Я, наверное, уже лет 10 не читала столько просто для себя. Годы, посвященные филологическому факультету, в полной мере в расчет идти не могу: там чтение было не самоцелью, и наполняло мои будни почти столь же величественно-рутинно, как наполняют часы богослужения будни мелкого жрица какого-нибудь некогда могучего, но теперь угасающего культа.

И все же филфак, с его дотошным, почти анатомическим вниманием к текстам, подкрепленный опытом прошлых лет, где любимой практикой в многообразных встречах с людьми было выискивание второго и более смыслом, оставили свои отпечатки на восприятии. Теперь за текстом стоит не только его собственное содержание – явное и более потаенное, которое не всегда знает даже сам автор, но и фигура самого автора. Вторым вниманием вижу, как сидит передо мной мой собеседник. Комната, окружающая нас, погружена в густой полумрак, разгоняемый лишь светом единственной свечи в темном кованом подсвечнике, стоящем на гладкой поверхности круглого деревянного стола. Книга покоится в руках своего создателя, мерно шелестят страницы, пространство заполняет голос – когда низкий, бархатистый и глубокий, когда высокий, звонкий, почти юный… Порой даже не один. Я сижу, прикрыв глаза, и смотрю истории, разворачивающиеся перед моим внутренним взором. Изредка, когда мой собеседник особенно горячо увлечен свое историей и совсем забывает обо мне, я украдкой смотрю на него, порой с усилим, а порой и невольно угадывая его собственные тайны за стройной чередой вымыслов.
С некоторых пор это стало приятной приправой к разнообразию литературной кухни.

У этих двоих любимые герои – взрослый мужчина со старой тайной, пахнущей острым монохромным цветочным ароматом, и девушка со сложным детством и самоотверженной, но в итоге безответной любовью. Сейчас они кажутся почти ровесниками, почти четверть века счастливого союза – литературного и человеческого – сделали их неуловимо похожими. Но во мне борются любопытство и неловкостью от того, что за первыми их историями, пусть и укрытыми мастерской рукой в яркие одежды антуража и сюжета, прячется в полутени такая живая реальность, что приходится в смущении отводить глаза.

А его встретила случайно. Книга легла в руки как напоминание о том, что детские истории сейчас лучше и глубже взрослых, поскольку писать их приходится с большей ответственностью. «Сказки заколдованного замка»… За немного наивным, но щемяще искренним названием живой слог, искристый как родник в лесной чаще. «Где-нибудь далеко на Востоке — на загадочных Трясущихся Островах — местные воины-масураи немедленно распороли бы себе животы специальными кинжалами, не вынеся позора. И капитан их вполне понимал. Но он был начальником стражи, поэтому не мог позволить принцессе остаться без охраны». И лицо моего собеседника – худое, чуть осунувшееся, наверное, доброе… Мне вспомнились высокие заграждения из мешков с песком, хмурые лица людей в форме и напряженная тишина, как перед грозой, лежавшая на всем протяжении нашей тогдашней дороги… Книга совсем новая. Как это – пройти через такое, а потом писать детские сказки?

Мне вспоминаются слова горинского Мюнхгаузена:
«В свое время Сократ мне сказал: "Женись. Попадется хорошая жена – станешь счастливым. Плохая – станешь философом"».

Барону везло с друзьями и собеседниками: он мог беседовать с Сократом и переписываться с Шекспиром. Мне повезло не меньше – летчики и медиевисты, врачи и богословы, философы и путешественники – мой круг общения состоит из людей прекраснейших и умнейших. Я бесконечна признательна им за возможность нашего знакомства и наших бесед. Они для меня больше, чем авторы – живые люди, и встречи наши мне видятся вполне реальными, не взирая на разделяющие нас время и пространство. В самом деле, может ли подобная мелочь беспокоить двух людей, в точности знающей о том, что всякая граница – относительна?

Я жалею только об одно – все реже встречаются мне новые лица…



14:39 

Молочный мрамор колонны еще хранит тепло ушедшего солнца, хотя от заката прошло несколько долгих часов. Сейчас, в свете звезд листья резного плюща кажутся опаловыми, словно сияющими изнутри. Мне никак не привыкнуть к этой ноте несхожести – в языке, архитектуре, самом образе мысли… В моей матери кровь того же народа, но как далеко легли друг от друга наши пути. И горькое это несходство каждый раз тревожит память, поднимая со дна картины, которых бы мне лучше не видеть никогда. Где отблески пламени на мечах горят каплями крови, а канаты белокрылых кораблей стонут под натиском внезапно налетевшего ветра. Где свет звезд стал острым, как сколы льда…

Мягкий шелест ткани за спиной, словно тихий шепот приветствия. Особая эта вежливость: чувствуя голос моей памяти предупреждать о своем появлении раньше, чем прикасаться мыслью к феа.

— Я не потревожу, госпожа? Если ты ищешь уединения…
— Напротив, сейчас я особенно рада прервать его, otorno.

Тень улыбки касается губ, в глазах вспыхивают искры смеха. Словно это удачная детская шалость, придуманная на двоих. Нарушение запрета слишком осмотрительных родителей, а не королевского указа. «Отныне да не услышат уши мои наречия тех, кто пролил кровь наших братьев в Альквалондэ. Покуда я правитель этого края, не звучать ему в моих землях! Каждый, кто заговорит на нем, каждый, кто ответит на нем, будет причислен к убийцам и предателям».

«Не страшно ли тебе подле той, что причислена к убийцам, otorno?»

Словно мелкие иглы касаются ладоней – летит от севера холодный полуночный ветер. С легким вздохом подходит ближе, кутая в полы серебристого плаща. Я лопатками чувствую биение сердца. Лишь сейчас понимаю, что сильнее любой клятвы, способной связать нас, этот покой, рожденный его близостью. Проклятье выжгло на каждом из нас почти зримую печать, она все жжет самое беззащитное место между лопатками, притягивая все стрелы, даже те, что были предназначены не нам. Нам невозможно их избежать, разве только отсрочить. И сейчас, когда ты стоишь за спиной, otorno, я впервые чувствую себя в безопасности.

Там, на оставленном берегу, мы привыкли считать себя высшими среди Детей, теми, кто видел Свет Древ, теми, кто постигал искусства этого мира от самих Стихий. Были ли нам присущи эти мысли изначально, или же Он посеял их в наших сердцах – теперь это уже не имеет значения. Лишь сейчас мне открылось иное. Менегрот, не уступающий в своем величии нашим городам, его творцы, нашедшие свою грань искусства, иную, чем наша, но от того не менее достойную. Его воины, что все эти века были оплотом и опорой Смертных берегов. Те, что сами постигли науку боя. Для нас мечи тогда стали лишь одной из форм искусства. Мы не понимали тогда, чья воля вложила в нас их замысел. И никогда нам не уйти от того, что впервые мы обнажили их против родни. Но под этими звездами давно уже звучит песнь рождающихся из кузнечного горна клинков, их судьба иная. И, видит небо, если однажды им будет суждено оказаться поднятыми против эльдар, в том будет наша вина.

Мне неведом узор, что ткет владычица Вайра, я не знаю, каким будет конец. Но сейчас, чувствуя, как окутывает меня твое тепло, otorno, я понимаю, о чем говорил Государь. «Ибо если мы воистину Эрухини, Дети Единого, Он не позволит лишить Себя Своего достояния - не позволит ни Врагу, ни даже нам самим ». Ибо среди потерь мне суждено было обрести то, что казалось утерянным навеки.


00:24 

Лес сиял в лучах солнца как княжеская сокровищница: медвяное золото сосен, изумрудные листья берез, рубиновые побеги дикого винограда. Опавшая хвоя чуть слышно шелестела под тонкой подошвой, тяжесть меча непривычно тянула руку. В этой части пути лес был полон света и затаенной тревоги. Вдалеке хрустнула ветка под чьей-то ногой. Я скользнула с широкой тропы в тень, вглядываясь туда, откуда шел звук. Между деревьями промелькнул зеленый плащ, солнечный блик на миг сверкнул на обнаженном клинке. Через мгновение я увидела второй силуэт. Удача была на моей стороне: обменявшись несколькими фразами, они направились прочь от тропы. Я, облегченно вздохнув, вновь вышла на свет и лишь теперь позволила себе оглядеться.
От тропы меня отделяла странная земляная насыпь, стволы деревьев на несколько шагов вокруг были маслянисто-черными, словно тронутыми пожаром, золотистая хвоя, мягким ковром укрывавшая землю, в одном месте образовывала небольшой холмик, явно рукотворный. И я увидела…

Два ослепительно-белых силуэта в окружении густо-черного непроглядного мрака; два голоса летят над лесом. Взмывает к небу мелодичный молитвенный напев: песня-зов, песня-плач – хрустальный звон мерно падающих в каменные ладони чаши капель, шелест шелковых одежд, тепло материнских рук. И мрак редеет, отступая. Но другой голос заглушает мелодию: змеиным шипение, шорохом покидающего ножны клинка, душным хрипом последнего вздоха полнятся слова, тяжестью ложась на сердце – и меркнут в сгустившейся тьме сияющие искры.

«Это был не его выбор. В прозрении открылось тебе, что темная магия, заключенная в амулете …»
Три пары рук сплетаются над лежащим на земле предметом, голоса вновь плетут кружево мелодии, тихой песней наполняется воздух. Темнеет металл фибулы, трещины ползут по его узорной поверхности, обугливается хвоя, чернеет земля…
«Нужно отметить это место, чтобы даже случайны путник знал об опасности…»

Я вздрагиваю, ощутив прикосновение к плечу. Ветер подхватывает пригоршню листьев с насыпи и взвывает ввысь. Кроны сосен чуть слышно стонут от его суровой ласки. Хвоя больно впилась в ладони, на линии жизни проступила алая капля.
Я поднялась, опершись на меч, и направилась обратно к тропе. Выйдя к тракту все же не удержалась, обернулась, бросив последний взгляд на присыпанный хвоей холм. Могилу моего брата.


13:17 

--... Они верили, что после смерти праведники будут раз за разом проживать самый счастливый день своей жизни. Просыпаясь утром, они не будут помнить вчерашнего дня, и счастье каждый раз будет новый и полным, как впервые.

— А грешники?

— Грешники будут вечно скитаться между берегами Стикса, видя счастье других, но не в силах достигнуть собственного.

Я вдруг ловлю себя на мысли, что, те самые границы, которых я не вижу, но ощущаю каким-то особым чутьем, поместившимся между лопатками, — не стены комнаты, как мне казалось раньше, а эти самые берега. И земля под моими ногами так часто теряет прочность оттого, что вместо нее всего лишь неверное дно лодки. И с этим приходит покой.

Я люблю наблюдать чужое счастье, куда больше собственного. Последнему я не доверяю — в нем неизменно живет знание конечности, смертности всего. Наверное, из-за этого так люблю кофе — у него именно этот горько-терпкий вкус.
Чужая смертность ощущается не так остро. Я успею уйти, отвернуться до того, как печально усмехающийся Соломон прошепчет вновь, глядя на чужую судьбу: "И это пройдет". Я отвернусь, оставляя незавершенность, меняя финал, даря чужому счастью бессмертие. Хотя бы в собственной памяти. Она навсегда останется трепетно-юной, он — бескрайне-любящим. Мне повезло: все, кого мне приходилось терять безвозвратно, просто тихо уходили. Я не видела в лицо ни чьей смерти, кроме собственной.

И все же в последний день Питер, прощаясь, подарил мне маленький сувенир, карманное чудо. Я сидела в вагоне метро, глядя, как темнота за окном перелистывает мои лица, и вдруг почувствовала его: небольшой плотный шар света, сиявший внутри грудной клетки, персональную звезду в 100 космических ватт. Почти испугалась тому, насколько нежно-щекотными оказались прикосновения ее лучей: отчаянно захотелось открыть ребра и почесать сердце. "Не открывай до отъезда", — шепнул он, подмигнув на прощание рассеянными бликами солнца.
Уже в вагоне, перекатывая темноту под усталыми века, вновь коснулась этого тихого света, и он раскрылся навстречу.

Счастье — когда он без тени смущения, так, словно всегда имел на это право, склоняется к ней, вдыхая запах мокрых золотых прядей, которые пахнут моим шампунем. Это два самых сильных знака его любви: ее сияние и мой запах.
И я на мгновенье задыхаюсь от невыносимой нежности, заполнившей грудь и горло, выступившей сквозь поры кожи каплями света. Я понимаю в этот миг, как мог бы когда-то смотреть на сотворенную Вселенную Он, улыбаться от радости, которую нельзя выразить иначе чем: "Это хорошо"; радости за чужое новорожденное счастье большей, чем за собственное. И мгновением позже чувствую огненные и жгучие капли на щеках: о борт моей маленькой лодки ударяют волны неспокойного Стикса.

Позже, проснувшись, читаю в телефоне: "Ты уехала, и Питер плачет уже больше часа".

13:14 

И вдруг со всей обескураживающей остротой ощутить, что ты пророс сквозь меня, как прорастают серебристо-горькие стебли на руинах старых замков. Мне казалось, что корни твои разрушают меня. Вероятно, так оно и было. Но сейчас я вдруг ощутила всю болезненную значимость этих переплетений камня и живых тонких нитей.

Здесь все о тебе: улицы, по которым мы шли тогда, дома, которые так обрадовали тебя в том переулке, чьего имени я даже не помню, музыка, которую вместе слушали, мост, через который бежали под такими же осенними каплями, где ты укрывал меня своей курткой, прятал от серого сентябрьского ветра, блики на глянцевой поверхности Москва-реки, такие, какими я их запомнила рядом с тобой. И стало ясно, что стоит протянуть руку, рвануть на себя эти горькие гордые стебли — и посыпятся камни кладки, поскольку нечему будет скреплять их между собой.

Ты просил не писать о тебе. Прости. Я бы рада говорить только о себе, но неизменно, стоит мне попытаться найти слова, чтобы описать свой день, свою новую жизнь, полную, яркую, непривычную в своей остроте, как я ощущаю на грани слышимости мерный глубокий ритм: эхо твоих шагов, отраженное этими стенами, отзвук слов, утонувших в музыке. И чуть темнеет под ногами мостовая, поймавшая твою тень. Видно, я так и не смогла уехать, не нашла поезда, что одолел бы это расстояние, сделав его достаточным, чтобы не чувствовать, как дрожит, осыпаясь то, что я считала собой.

Такая близость бывает только между теми, кто разделил на двоих несколько жизней: столько было ссор, боли, слез рядом, столько было выпито крови друг из друга, что выходит, что во мне на треть твоя кровь, как в тебе моя. И сейчас мне кажется, что она застыла, вдруг став чужой. Оттого у меня бледное лицо и вечно замерзшие нервные пальцы, которые не могут надолго согреть ни горячая чашка, ни нежность чужих ладоней.


13:11 

Я хотела быть писателем, сколько себя помню. Вернее даже не так: у меня были разные планы на жизнь, но тяга к тексту, работе с ним, жизни в нем, проросла сквозь меня в незапамятные времена. Я просто представить не могла, что можно жить иначе, чем переводя себя в строчки. Не в принципе для людей, но для меня — наверняка.

Всех нас в школе просвещали на предмет связи биографии автора и содержания его трудов, старательно вбивая в сопротивляющееся сознание даты и имена из жизни совершенно чужих нам, давно уже отошедших в мир иной, людей. И мы учились смотреть в упор.

Фраза "Забудьте все, чему вас учили в школе" давно уже стала общим местом. На филфаке нам ее не говорили. Может оттого, что базис нам все же пригождался, может оттого, что мы и так прекрасно с этим справились. Но со свойственным нашим блистательным преподавателям неукротимым внутренним горением жрецов высшей касты, обладающих сокровенным знанием об устройстве Мироздания, нам объясняли обратное: "Не путайте биографию автора и его текст. Никогда не подменяйте одно другим. Не позволяйте себе прямых переносов."

Художественное произведение не зависимо от его размера и той формы, которую оно принимает в каждом отдельно взятом случае, всегда — обособленный, независимый, самозамкнутый мир.

Мы живем в эпоху постмодернизма*, в мире, где написано уже все, что можно было написать, и остались только бесконечные компиляции. В мире, где "цветок может стать через мгновение книгой, затем червяком, львом и т.д.". В мире, где в основе нового творения нечто первичное, но измененное зачастую до обратного, противоположного себе образа. Где эстетическое начало главенствует над историческим. Общим местом давно стала идея о том, что реального мира не существует: каждый из нас живет в своей собственной реальности, каждый воспринимает по-своему одно и то же событие.

Конечно, была та, кто вдохновил Сапковского написать Йеннифер. И образ Нильфгаарда довольно прозрачен**, если учесть, что светлейший пан родился в 1948 году. И у Толкина его легендариум начал рождаться из отрывка о падении Гондолина, где описывались не то чудовища, не то осадные машины, к которых читались отсылки к образу танка. И я готова, положа руку на томик "Сильмариллиона", поручиться, что у госпожа Макс Фрай видит удивительные сны, далекие от человеческих. Но ведь не приходит же в голову милым читателям строить прямые параллели?

К чему я веду? Друзья, пытаясь читать между строк, не перепутайте небо со звездами, отраженными ночью в поверхности пруда. Не смотритесь в эти зеркала: вы не найдете там знакомых лиц. Желаете знать правду — спросите.

* во избежание предания анафеме со стороны старших по званию стоило бы сказать "я живу", но это было бы не вполне понятно, а пояснять развернуто пришлось бы на еще один текст.
** сам мэтр, если я не ошибаюсь, дает отсылки к Римской империи, но две серебряные молнии у эльфов как-то навязчиво предлагают иную параллель.


13:11 

Я хотела быть писателем, сколько себя помню. Вернее даже не так: у меня были разные планы на жизнь, но тяга к тексту, работе с ним, жизни в нем, проросла сквозь меня в незапамятные времена. Я просто представить не могла, что можно жить иначе, чем переводя себя в строчки. Не в принципе для людей, но для меня — наверняка.

Всех нас в школе просвещали на предмет связи биографии автора и содержания его трудов, старательно вбивая в сопротивляющееся сознание даты и имена из жизни совершенно чужих нам, давно уже отошедших в мир иной, людей. И мы учились смотреть в упор.

Фраза "Забудьте все, чему вас учили в школе" давно уже стала общим местом. На филфаке нам ее не говорили. Может оттого, что базис нам все же пригождался, может оттого, что мы и так прекрасно с этим справились. Но со свойственным нашим блистательным преподавателям неукротимым внутренним горением жрецов высшей касты, обладающих сокровенным знанием об устройстве Мироздания, нам объясняли обратное: "Не путайте биографию автора и его текст. Никогда не подменяйте одно другим. Не позволяйте себе прямых переносов."

Художественное произведение не зависимо от его размера и той формы, которую оно принимает в каждом отдельно взятом случае, всегда — обособленный, независимый, самозамкнутый мир.

Мы живем в эпоху постмодернизма*, в мире, где написано уже все, что можно было написать, и остались только бесконечные компиляции. В мире, где "цветок может стать через мгновение книгой, затем червяком, львом и т.д.". В мире, где в основе нового творения нечто первичное, но измененное зачастую до обратного, противоположного себе образа. Где эстетическое начало главенствует над историческим. Общим местом давно стала идея о том, что реального мира не существует: каждый из нас живет в своей собственной реальности, каждый воспринимает по-своему одно и то же событие.

Конечно, была та, кто вдохновил Сапковского написать Йеннифер. И образ Нильфгаарда довольно прозрачен**, если учесть, что светлейший пан родился в 1948 году. И у Толкина его легендариум начал рождаться из отрывка о падении Гондолина, где описывались не то чудовища, не то осадные машины, к которых читались отсылки к образу танка. И я готова, положа руку на томик "Сильмариллиона", поручиться, что у госпожа Макс Фрай видит удивительные сны, далекие от человеческих. Но ведь не приходит же в голову милым читателям строить прямые параллели?

К чему я веду? Друзья, пытаясь читать между строк, не перепутайте небо со звездами, отраженными ночью в поверхности пруда. Не смотритесь в эти зеркала: вы не найдете там знакомых лиц. Желаете знать правду — спросите.

* во избежание предания анафеме со стороны старших по званию стоило бы сказать "я живу", но это было бы не вполне понятно, а пояснять развернуто пришлось бы на еще один текст.
** сам мэтр, если я не ошибаюсь, дает отсылки к Римской империи, но две серебряные молнии у эльфов как-то навязчиво предлагают иную параллель.


14:29 

Oselle, нежная моя, ты снишься мне, как не снятся обычны люди. Я не вижу тебя, но слышу и чувствую; ты рядом, всегда за моим плечом. Но оглядываться – плохая примета.

Бессонница, темнота, жар. Еще по-летнему сухой ветер колышет тюль. Стрелка медленно движется по кругу, я не смотрю на часы, но чувствую ее неторопливый бег.
«Когда приходят самые верные сны?»
«Перед рассветом».

Чуть светлеет небо, слово в темный кобальт влили белил, сумрак крадется в комнату сквозь тонкую кисею. «Ты представить себе не можешь, как я устала от этой тишины. Приходи».

Свет течет, меняя оттенки от светлого янтаря до дикого меда. Мир устлан ковром золотых листьев, солнечный свет запутался в кронах вековых дубов и кленов, блики пляшут на листьях, лицах, ткани шатра. Перед откинутым пологом в кресле сидит знакомый мальчик: еще не срезанные волосы водопадом падают на плечи, но в густо-вишневых глазах уже видна тень беды. Лицо не то задумчивое, не то грустное.

Солнечный свет дробится, дрожит на поверхности воды. Смеясь, несет свои воды родник. Вода холодит босые ступни, покалывает пальцы. Мы рады этой суровой ласке: тонкая и хрупкая, как статуэтка, девушка с нежным лицом, обрамленным густым водопадом каштановых волос, ладонью зачерпывает воду, взлетают в воздух капли, хохоча, пытается увернуться от них рыжеволосая девушка, не-названная моя сестра. Еще один знаковый силуэт рядом: вечно темные одежды, штаны и рубашка закатаны, обнажая голени и предплечья, руки сложены на груди, плечи ссутулены. Я стою, прислонившись к стволу старого дуба, и напрягаю все силы души, чтобы запомнить каждый миг, каждую вспышку сознания. Я знаю, что это сон. Oselle, моя серебряная, я запишу для тебя это время, я сохраню его для тебя. Мы столько потеряли в этом вихре, но — взгляни – в этом янтаре мы навсегда вместе, застыли юные и счастливые. Вечные. «На Аваллоне знают толк в изготовлении счастья...»

Я воспеваю эту дневную тишину, эту неотвратимость молчания. Я развожу ладони в стороны, разделяя два моих мира. Я творю нас-вечных.

Берег озера, укрытый снегом: на покатых склонах старая листва и зеленая трава. Среди деревья притаилась резная беседка. Я наклоняюсь и собираю в ладонь мелкие алые ягоды. Рядом кустарник, листья на нем с маленькими иголочками...

Я собираю ягоды и шепчу про себя: "Когда не станет ни следа, ни пыли, ни ягоды остролиста..."
И боль жуткая, потому что даже сквозь сон я чувствую, как уходит из рук нить, как расходятся в стороны, словно края свежей раны, два моих мира... Я знаю, что скоро увижу тебя, и, увидев, не узнаю.

«Нет, я-то, конечно, уйду, но потом – вот вы мне скажите, – потом как вы будете без меня? Когда ни следа, ни пыли, ни ягоды остролиста не останется, чтобы заткнуть пустоту. А ведь я не вернусь!»*

Серое небо моего Вечного Города ложится на плечи как плащ. Мерно падают в вечность минуты. Я разделяю миры, две мои жизни, лежащие по разные стороны сна.
«..а он... его, честно говоря, наверное, не существует. К ныне живущему человеку он не имеет никакого отношения».
«Тогда кого ты любишь?»
«Образ, воспоминание, тень?»

Бальный зал, освещенный переливчатыми всполохами света, лунные и солнечные блики скользят по стенам, нарядам, лицам... Я вижу все словно бы сверху: так может быть только здесь, где нет привычного четырехмерного пространства, — сразу два взгляда. Кружатся пары, мы в центре: я и человек, которого я так сильно люблю в другой жизни. Я смотрю на него и смеюсь от переполняющей меня нежности, он осматривает остальных, любуясь эффектом, который производит на окружающих.

Я смотрю на нас сверху, и слышу твой голос, оselle: "Ты же понимаешь, если бы он тебя любил, он бы уже дал об этом знать? Ему хватило бы прикосновения, не то, что данных вам 15 минут..."
"Понимаю, конечно. Оттого я проснусь и буду дальше молчать».

*
«Дурная примета, связанная с растаптыванием ягоды остролиста, очевидно, возникла из-за того, что зимой этими ягодами питаются малиновки, а малиновка — священная птица»
Горький шоколад. Книга утешений

14:25 

Он, наклонившись, обнимает меня за плечи, и говорит: "Не плачь..."
Я поднимаю лицо, стараясь поймать его взгляд и смеюсь: "Неужели мы так давно не виделись? Я уже очень давно не плачу. Нет зрелища более жалкого, чем плачущая чародейка."
Он фыркает на цитату, еще раз подтверждая свою славу изысканного ценителя прекрасного, но улыбается в ответ.

Я кормлю его птиц и нищих, он в ответ старается казаться милым. Порой у него это получается почти естественно. Он гордится моей улыбкой, я — его красотой и талантом. Я чудовищно ревную его порой: вокруг стайками пёстрых рыбок проплываю девушки удивительной красоты и неординарности, рядом с которыми мои собственные "дарования" начинают казаться мне провинциальными. Он улыбается мне снисходительно: "Но ведь предпочитаю я тебя". И юноши на улице замедляют шаг, пойманные лучом моей ответной улыбки. В этот момент начинает ревновать он. Я смеюсь: "Для того, чтобы быть красивой, женщине достаточно иметь черный свитер, черную юбку и идти под руку с мужчиной, которого она любит". На этот раз он доволен цитатой.

"Ты в интернете приехала сидеть или все же ко мне?"
"Конечно, к тебе. Но ты же знаешь, что ты — единственный, с кем я могу быть в любом состоянии: во сне и наяву, сидя в сети или бродя по улицам. Для последнего, кстати, у тебя сейчас неподходящее настроение, а я забыла дома зонт".
Он вздыхает и честно старается повеселеть. Я улыбаюсь и, пока он не передумал, одним глотком допиваю почти остывший чай.

Мы столько лет вместе. Настолько давно, что, как и полагается у людей, меня уже начали спрашивать друзья, не собираюсь ли я переехать к нем. Я, смеясь, пересказываю ему эти разговоры. Он поднимает на меня взгляд: "Может и правда переедешь?"
"Мой серебряный, я слишком сильно люблю тебя, чтобы так бездарно погубить нашу близость. Ты ведь и сам это прекрасно понимаешь. К тому же мы с тобой слишком близкая родня, ни одна конфессия такого брака не признает".

"Знаешь, я, кажется дома нужна. Они все спрашивают, когда я вернусь..."
"Не уезжай. Я устал все время терять тебя. Я... мне будет тебя не хватать. Ты могла бы остаться."
"Ты же знаешь, что я вернусь. Ты ведь столько видел, знаешь, что любовь — не алхимический камень, она не дает бессмертия, и не вечна сама по себе. Я не переживу, если разлюблю тебя. Или ты меня. Поэтому я обязательно однажды вернусь навсегда, там, на самом пороге Вечности..."

Я обязательно вернусь. Однажды я навсегда останусь с тобой: стану водой каналов, чьи черные струи текут во мне пополам с кровью, брат мой; черно-белой музейной кошкой, охраняющей покой твоих книг и картин, белоснежным росчерком чайки, рассекающей твой сумрак, золотым бликом солнца, что ты зажигал для меня при каждой нашей встрече, непобедимой голубой травой, прорастающей сквозь камень мостовой, сквозь твое сердце, мой серебряный. Твоим хрустальным февральским ангелом, чтобы согревать тех, кому достало сил принять твою зимнюю меланхолию, но кому недостало тепла, чтобы ее растопить. Однажды я вернусь навсегда...


14:07 

Вспоминать, что не важны внешние события, только то, что мы видим изнутри. Не существует объективной шкалы для измерения беды или радости, если ты смотришь изнутри. Я видела тех, кого чуть не убила любовь, и тех, кто, скрепив сердце, молча переживал смерти. Я знаю, что чувства человека именно таковы, какими они ему видятся.

...я стояла перед страшным в своем молчании сиянием льдов Хэлкараксэ, видя, как пылает горизонт, освещенный заревом сожженных кораблей. И тепло руки, что держала мою руку, было единственной опорой. И я помню, как среди этих льдов, бесконечного пути, меня грели лишь гнев и любовь.

Когда мы виделись последний раз, я смотрела в глаза друга, зная, что ему суждено стать врагом. Ты помнишь последний пир, озаренный немеркнущим светом Древ, брат мой? Тому вечеру, что сменился Ночью, было суждено сохранить в себе не мало пустых клятв.

Я помню берег, озаренный впервые взошедшим над миром Солнцем. И то, как поняла, что гнева не осталось. Лишь бескрайняя печаль... Мы боялись встретиться взглядом с врагами, теми, что были родней на другом берегу, но чужое несчастье навсегда смыло обиду. Хотя и не смогло разбить цепей легшего между нами молчания.

...я помню, как зарылись Врата за моей спиной. "За право быть богом цена не высока"...
... я знаю, как мир обращается в пепел под твоей ладонью, оттого, что в тебе не достает милосердия Творца...

"Однажды я вспомню. Вспомню всё, что случилось. Хорошее, плохое. Тех, кто выжил, и тех, кого уже нет."

Странное свойство души: все события пытаться перевести в строки. Наверное важное оттого, что лишь так они обретают смысл.


09:38 

Брат мой, знаешь, как пахнет земля, когда, пробудившись однажды на рассвете, понимает, что пришла осень? Календарь – смешное людское изобретение, он так редко говорит правду. Хотя это не удивительно – творение всегда несет в себе отражение черт творца.

Уже столько дней нам говорят, что наступала осень, а я не верю им: дни огненны и неотвратимы, напоенные зноем раскаленного полудня, медленным и тягучим, как золотистый дикий мед. Шум, суета, резкость движений и мыслей – разве может в этом быть осень? Оттого я, замерев, жду, когда наступит настоящее время силы и волшебства.

И вдруг, проснувшись в один из таких дней, ты слышишь ее тихую поступь. В комнату, обращенную на восток, прогретую солнечными лучами, входит густой холодный ветер, пахнущий горечью предзимья. Дважды в году земля источает это горький, холодный, упоительный запах: осенью, прежде, чем уснуть на долгую зиму, и просыпаясь весной.

Каждый раз это «звоночек» -- первый. Сейчас, когда дни еще раскалены и суетливы, весной, когда еще лежит снег и небо укрыто серой пеленой сна, -- этот запах, этот особый ветер приходит первым, говоря о том, что все изменилось в один миг.


Брат мой, я так устала от людей. Они – прекраснее и добрее, чем я привыкла считать, их так легко любить. Среди них много тех, кто лучше тебя. Нас обоих… Но никто из них так и не смог разделить со мной эту горечь ветра, шепот засыпающей земли и танец живого, говорливого огня…


14:57 

Ты ее любишь, и благодаря твоей любви обретает смысл все, что с тобой происходит. Ты не слышишь ее тихого дыхания, но благодаря ему мир сделался чудом. И вот что еще загадочно в человеке: он в отчаянии, если его разлюбят, но когда … разлюбит сам, не замечает, что стал беднее. Он думает: «Мне казалось, что она куда красивее... или милее...» — и уходит, довольный собой, доверившись ветру случайности. Мир для него уже не чудо. Не радует рассвет, он не возвращает ему объятий любимой. Ночь больше не святая святых любви и не плащ пастуха, какой была когда-то благодаря милому сонному дыханию. Все потускнело. Одеревенело. Но человек не догадывается о несчастье, не оплакивает утраченную полноту, он радуется свободе – свободе небытия.
(Экзюпери. Цитадель.)

***

Мой добрый месье, мы столько лет знакомы, я столько часов провела, раздумывая над тем, что Вы хотели сказать тем или иным оборотом, словом, образом, что мне порой кажется, что беседы наши и впрямь были реальными. Просто Вы всегда были ведущим, а я — ведомой, среди этих бесчисленных лабиринтов мыслей. А теперь, выйдя за пределы моей книжной реальности, заговорив с другими людьми, возможно менее гениальными, но живущими рядом со мной, мне захотелось с Вами поспорить.

Есть вещи страшнее и больнее... Но я не знаю ничего печальнее, чем проснуться однажды и услышать, как в опустевшем и освободившемся сердце гуляет серо-золотой осенний ветер. Увидеть случайно лицо того, кто когда-то казался средоточием небесного пламени, и понять, что, если бы не связывающая вас память, тебе вряд ли захотелось бы задержать взгляд дольше, чем того допускает вежливость.

Я смотрю на окружающую меня сейчас жизнь и чувствую себя Петером Сьлядеком: моя собственная повесть — живая нить, на которую нанизаны чужие истории. И вдруг вспомнился разговор бывший, кажется, не позже прошлой жизни. Когда среди хаоса накатившей бури, где было слишком много правды, и еще больше искренности, меня вдруг спросили "За что ты вообще меня любишь?". И я ответила легко: "Ты сделал мой мир живым". У восходов, закатов, песен, ночных разговоров, случайных слов — у всего появился смысл, алая нить, объединяющая все в единый узор...

Мой добрый месье, Вы ведь слукавили, когда написали это. Вам Ваше равнодушие было страшнее, чем то, что Вас могут не любить. Как и тем, кто рядом со мной сейчас... Как и мне.

Когда-то мне встретилось удивительное сравнение: любовь — это свет, а человек просто стоит против света, и кажется, что сияние исходит от него. И когда он уходит, ничего не меняется, только становится ярче. Но что делать, когда сам свет погас?..


14:50 

Сабля — удивительное оружие. Легкая, быстрая, красивая...
Вернее даже не так. В какой-то момент я вдруг поняла, что держа ее в руках, ощущаю за спиной даже не крылья — два призрачных силуэта. "Сестренка, родная, мы рядом..." И с этого момента стало получаться легко и радостно, словно за меня уже отучились другие.

Но все же бастард — Miecz przeznaczenia... Жаль, что свой не получилось взять...
Стоят, прислоненные к стене дома, два бамбуковых клинка.

— Почти самурайский канон, — смеется Дракон, — Покажи что-нибудь из вашей программы.

Стойка, приветствие. Восходящая бабочка, кавалерийский круг, морской змей... Воздух наполняется приглушенным протяжным звоном, словно тихой мелодией флейты. Воздух поет в полом клинке.

— Знаешь... А ведь "Тростник, поющий у озера" может быть не только флейтой, но и клинком...
Как ты это делаешь?

— Что?

— Чудеса...

— Я обещала сестре моей сказок. Приходится создавать...

***
Вчера тренировка: легко лег в ладонь клинок, и вновь словно ладони на плечах. Теперь обе — ее. И лицо противника складывается в другие, знакомые черты. Они охотятся за мной — старые тексты, черновиками и распечатками обнаруживаются в сумке, несохраненными архивами всплывают в компьютере...

11:48 

Ты откидываешься на спинку кресла, мечтательно закрыв глаза. На твоих губах играет солнечными зайчиками улыбка. Я знаю, о чем ты сейчас думаешь. Твой мир лежит передо мной открытой книгой, а я все не решаюсь его прочесть – есть ли там место мне?

Ты только что закончила читать новый рассказ и теперь с жадностью впитываешь его в себя, добавляя к своей реалии новые краски. На мгновение в твоих глазах отражается серебром дождя – печаль. Легкий вздох: грусть ли, осуждение? Я заглядываю через твое плечо: тонкие пальцы скользят по узорчатым строчкам стихов. Так вот в чем дело… Играющая словами, из-за этого ты наполнилась горечью полынных искр?
Стихи… узорные Витражи, неспетая песня, незвучавшая нота… Так это их музыка не дает тебе покоя? Ты ждешь от меня песни и образы. Любимая, я не Мифотворец, не Патриарх. Слова не слушаются меня, я не могу управлять ими…

Ты снова поешь. Твой голос дарует покой и лишает его. В словах и музыке – все та же горечь. Я касаюсь твоей руки, чувствую, как вибрируют в тебе струны, отдаваясь по телу дрожью. А в твоем мире сейчас клинки дождя рассекают лабиринты дорог. Странный дождь, напоенный дымом костра и горечью незнакомых мне трав. Ты вновь зовешь меня с собой, просишь стать частью этого мира. Любимая, я не Герой, не Восставший. Подвиги нездешних земель хороши в книгах, но я часть этого мира и не умею быть иным…

Ты опускаешься рядом со мной на диван, кладешь голову мне на плечо. Я провожу рукой по золоту волос. В твоих глазах отражаются искры: отблеск костра? отсвет пожара? Мелкие льдисто-соленые бисеринки на щеках, а я уже вижу ковыльную степь, слышу далекий шум моря, касаюсь белых камней древних руин. Что это? Твой мир – как же он хрупок! В твоих глазах мольба о помощи. Любимая, я не Творец, я не умею создавать миры.

Я останусь здесь, в маленькой, пропитанной солнцем квартире, среди полок с книгами. Слышишь, на кухне уже закипает чайник? Я подхожу к полке, выбираю новый чай. Черные листья вбирают в себя горячую воду, и по кухне скользит пряный аромат, наполненный легким привкусом дыма и горьковатых трав. Ты улыбаешься, и солнечные зайчики, разбегаются, заливая все вокруг светом. Я замираю, не в силах отвести взгляд от лучистых сапфировых глаз. Любимая, я не Мифотворец, не Герой, не Творец. Я никогда не создам мир, не коснусь эфеса меча, не смогу повелевать Витражами. Но здесь в этом мире, наполненном светом солнечных бликов, я всегда буду с тобой. Я останусь человеком. Я буду дома, чтобы тебе было куда возвращаться.

***

Иногда пишешь о ком-то за много лет до встречи. Ты права, сердце мое, так было всегда. Мы были — всегда.



18:18 

Он сильно болит в последнее время — мой седьмой лепесток, единственный подарок — может на погоду реагирует, может заживает, растворяясь среди прочих узорных буквиц, которыми отмечены главы книги-тела. Забавно, но от большинства самых поворотных событий жизни остались реальные следы. А поворачивала моя река всегда перед одним непреодолимым препятствием, непреступной гранитной скалой, которую не опрокинуть никаким напором, только размыть, расточить на мелкий щебень — любовью. Не всегда к человеку, но всегда — неразделенной.

Вот первая буквица — белая полоса на левой брови, какими так любят рассекать лица своих героинь авторы простеньких фэнтези-однодневок — и лица не портит, и пафоса добавляет.
Мне почти-семь (всегда один возраст для каждого события "почти-сколько-то-лет"). Я уже точно знаю, что в этом мире нужна только для одного — встретить того, кто меня ждет. Я часто плачу оттого, что впереди еще много пустых лет, потому что встретиться мы сможем только взрослыми. И не очень по-детски пытаюсь заполнить эту сосущую внутреннюю пустоту другими людьми, похожими на Него хоть немного.
Арсений раскачивает металлические качели, пытаясь добиться непрерывного вращения. Ему на год больше, он точно знает, что любит меня, как никто никого никогда не любил, у него в семье только мужчины — он, отец и дедушка, и нам обоим кажется, что это само по себе знак идеального сочетания для одинокий бабушки, мамы и меня. И все же я злюсь, отчаянно злюсь оттого, что точно знаю — пустота не уйдет, это не он. Летит темный стальной маятник, я хочу убежать, но почему-то падаю... Вокруг испуганные лица, я прислоняю ладонь к лицу — на пальцах густо-алое, теплое и соленое. Навсегда запомню, как смотрела с балкона мама, как сама увидела все ее глазами, неправдоподобно, невозможно близко. Лицо девочки, разрисованное только двумя цветами — правая половина бесцветно-белая, только блестит большой зеленый глаз, левая — равномерно-алая, словно залитая случайно опрокинутой краской.
Помню, как впервые плакала и говорила с Богом. Было очень страшно ощутить свою смертность — простую и внезапную, к которой, как оказалось совсем не готова. Потому что впереди много всего нужно сделать, и как же он, я же обещала, он ведь ждет...
Помню, ощутила как отступает от меня кто-то большой и внимательный, до того наклонившийся близко-близко, глядевший в глаза нежно и чуть насмешливо.

Над левым уголком губы маленькое полулунье, почти незаметное сейчас. Не знаю почему, но тогда мне казалось, что это еще дедушкина бритва. Хотя это, конечно, не возможно: станок был новый, а разминулись мы с ним больше, чем на 15 лет. Мне почти-одиннадцать, я только что рыдала в ванной и честно надеялась отравиться 4 таблетками ношпы, потому что точно поняла, что никто любить меня не сможет -- девочки в школе зажимали в узком темном коридоре, смеясь предлагали разрисовать светлый пушок над губой синим -- "так хоть немного симпатично будет". Со смесью злости и надежды махнуть по лицу рыжим пластиком, навсегда стирая с него клеймо уродства. Не рассчитала силы и нажим -- зато счастлива была невероятно, теперь все точно будет хорошо.
Прибежать утром в школу, встретиться глазами с последними двумя оставшимися у меня подругами. "Мы подумали, мы пойдем к девочкам, вызнаем о тебе, может сможем расположить их к тебе, потом вернемся". Как же неумело лгут дети. Конечно, милые, идите, потом вернетесь. А что еще можно сказать тому, кто учится предавать, сам еще обманывая себя благостью намерений?

На правой руке нежная белая линия почти замкнутого браслета. Опутавшая предплечье слишком длинная нить тарзанки, я сама старательно вязала узлы, думая, что так будет куда удобнее. Руку сперва обожгло, после обдало холодом. Две испуганные дамы: "Детка, ты без руки могла остаться. Шрам же будет, дай обработать". А я глупая и гордая -- обязательно будет, настоящее мое украшение, память, застывшая на теле алым росчерком.

Последняя искренняя детская молитва: "Пожалуйста, пусть он вернется". Мне почти-тринадцать, и то, что только что расцвело во мне, больше и безысходнее меня. Как уместить эту страшную в своем величии бесконечность, которую за неимение слов получше называют любовью, в теле одной маленькой девочки, пусть и переросшей саму себя на несколько лет?

"Я ехал сюда и знал, что обязательно встречу тебя. Ты -- мой подарок за долгое ожидание..."


"Но мне же тринадцать..."
"Я буду ждать."

И после этого обреченно понять, что молитва была последней. Меня услышали, но больше не ответят. Никто не склонится у изголовья, как в детстве.
Рисовать счастливую зиму на полях школьных тетрадей и слышать, как тикает таймер за левым плечом. Завтра не наступит, милая. От безысходности предчувствия, наверное, и смогла пережить штормовые ноябрьские воды, обнимавшие одеревеневшее тело. Серое на сером, и небо глухое и безответное.

Крестик у правого запястья, линия у левого... Два белых и нежных следа. Самых глубоких, пожалуй... Но и самых незаметных. Единственных, заживлять которые пришлось не в одиночестве. В этот момент понимать, что родство душ — не всегда апофеоз близости. Есть и нечто большее — бескорыстие того, кто рядом по доброй воле, а не от прихоти Предназначения. Мне почти-двадцать три...

И вот лепесток — королевский пурпур и приглушенная боль — совсем новый, не успевший поблекнуть, выцвести в пергаментном плену межстраничья. Как и тот — первый, не залеченный, оставленный на память специально, потому что уже была эта невыносимость мерного тиканья таймера, отсчитывающего время до взрыва, и необходимость жить после, даже если обещала, что "после" не наступит. Я как удар наотмашь говорю "двадцать четыре", опуская привычное "почти", так больнее...

Сладковато-горький привкус новой осени, совсем другой главы. Только кажется порой, что на отмеренные мне боли, радости, смерти и встречи просто не хватит тела, чтобы вписать каждую из них...



11:14 

Первым подарок сегодня преподнесло мироздание: проснуться, ощущая, как комнату заполняют матовые блики солнечного света, сглаженные и усмиренные кисеей облаков, прислушаться, как от прохладного почти-осеннего ветра шелестят занавески. В комнате свежесть середины осени, запах листьев и яблок, поздних цветов и светлой горечи мечтаний, которые обещали сбыться. Первый день по-новому взрослой жизни.


Пожалуй, это главный повод любить свой День: он всегда последний рубеж, дверь, за которой притаилось время нежности, волшебства и силы -- золотое, пряное, горько-бесконечное царство Осени, госпожи моей и сестры.


На кухне густой сумрак пасмурного дня, напоенный ароматом кофе и шелестом листьев. Колышется тюль, взлетая и опадая -- вдох-выдох, вдох-выдох. С улыбкой замечаю, что у нас одинаковый ритм.

Там, позади, в жизни, отделенной одним днем, а значит почти бесконечно далекой, остался солнечный лес, блики на воде, ничем не скованный смех и притаившаяся на глубине глаз печаль, испытания, победы, поражения -- живая нить легенды, протянутая от сердца к сердце. На целое мгновение, два удара сердца и один взгляд -- по сути тоже навсегда.

Как стрела тетиву натянут усилием канаты, легко подбросить в воздух ставшее невесомым тело. На мгновение -- раз, два, три -- впереди только лазурь и перламутр в обрамлении зеленых крон. Целую вечность в мире не существует ничего, кроме неба. И снова падение, маятник качается обратно, чуть шелестит песок...

Рывком бросить тело вперед и вверх, поймать перевернутый, отраженный мир в его истинном обличии -- белые носочки кед опираются об облака, над головой серебристо-медный полог -- песок и опавшая хвоя, опираясь на раскидистые кроны, тянутся вверх, к земле медово-рыжие стволы сосен.

От берега прямо в небо уходят мостки причала: вода настолько тиха и неподвижна, что и впрямь не понять какой из двух закатов существует на самом деле, а какой -- отражение. И золотая дорожка последнего луча усеяна как драгоценными камнями белоснежными лилиями... Пальцы нежно касаются изумрудно-рубиновой листвы: настоящее чудо, кто бы мог представить, что такое возможно -- старые, посеревшие от времени опоры мостка победоносно увечены зелеными побегами.

Чуть дрожа, качается на поверхности потемневшей воды золотистая искорка первой звезды. Поднимаю глаза, ища ее небесную сестру... небосклон пуст и прозрачен.

Голос летит над водой, вперед, к все более темнеющему небу.

Поздно зовете, друзья,
Я сама себе незнакома,
Ведь я — я уже не я, мама,
И дом мой — уже не дом мой.

За спиной шелест камыша, словно кто-то приблизился, отвел от лица прядь, чуть коснулся щеки... Вздохнув, растворился в сгустившемся сумраке вместе с последними словами. Небо расчертил всполох звезды... И маятник качнулся обратно.


Я не знаю, сколько летних закатов прошло,
Я не знаю, как давно это началось.
Я родился - обречён всю жизнь искать
Путь в идеальный мир - мир любви и свободы.



13:05 

Вижу его почти наяву: вбегает в Канцелярию, запыхавшийся, с раскрасневшимся и съехавшим набок нимбом.

— Парни! Помощь нужна, выручайте! – кидает на стол кипу бумаг разного формата и степени сохранности.

— Это что? – спрашивает невозмутимый смотритель, устремляя на вбежавшего устало-равнодушный взгляд поверх очков с антирефлексными линзами.

— Запросы… — не сказал, а почти простонал вбежавший и, не дожидаясь повышения интереса со стороны собеседника, сам полез сортировать листки, — этот на дружбу, этот на творчество, этот …

— Не слабо… — почти сочувственно выдохнул техник, не отрывая, впрочем, взгляда от мерцающего экрана монитора, по которому непрерывным потоком бежали строчки кода.

— Ну а мне что делать? Сроки горят, у меня очередная проверка на носу, а она ни гу-гу… И то ей скучно, и это не устраивает… В общем жалуется и грозить завянуть в ближайшее время. А мне научрук обещал маховые повыдергивать, если я опять проект завалю… Ребят, спасайте, правда… Последний шанс квалификацию получить, — и устало бухнулся на ближайший стул, как-то резко поникнув и ссутулившись.

— Но ведь здесь правда многовато. Сам посмотри сколько всего. А у них сейчас перенаселение: всего за 150 лет скакнули с полутора миллионов до шести с лишним. И всем нужно любви, внимания и счастья… У нас на всех не успевают производить, склады почти пустуют… К тому же что там у тебя по истории пользования?

Заплясала под ловкими пальцами клавиатура, побежали по экрану новые символы. Брови техника сперва поползли вверх, после сдвинулись на узкой переносице:

— Ничего себе… Ты сам или помогал кто? Ладно, давай посмотрю… — и через несколько минут внимательных перелистываний наконец произнес, — знаешь, здесь все равно многовато выходит. Есть, конечно, вариант, но он на уровне бага в системе – или пан, или пропал. Если включить компенсирующий элемент, лично для нее приводящий систему в нужное положение равновесия. Можно попробовать запустить все сразу, благо узел отсчета как раз выйдет один, но, если ее понесет не по той ветке вероятности, все твои наработки могут вылететь в трубу. Персональную четвертую трубу лично для тебя. Смотри.

Вошедший послушно уткнул веснущатое лицо в монитор. Теперь всю последовательность жестикуляций бровями повторил уже он.

— Мда… Отлично, конечно, не спорю. По этой линии вообще чистая песня песней. А вот при срыве… — он замолчал, крепко зажмурившись, даже нимб изменил оттенок, став похожим на холодные офисные лампы, и вдруг резко вспыхнул – Ладно, давай! Авось справится. Зря я что ли столько впахивал. К тому же… к тому же…

Бедолага… Я после слышала, наверное, его не раз, хотя по инструкции выдавать прямые комментарии ему не положено. Они вообще не имеют права явственно указывать на свое наличие. В общем, я не самый лучший подопечный из всех, кто мог ему достаться. Сорок дней уже мой бедный ангел вынужден работать сверхурочно, разгребая, возможно, не самую худшую, но точно одну из сложных вероятностей. Похудел, осунулся. Потемневшие от вечного недосыпа глаза (а вечера и ночи у нас теперь сложнее прочего времени суток) глядят хмуро и устало.

Милый, не грусти, ты все выбрал правильно. Так даже лучше, честное слово. Поверь, я бы все повторила почти в точности, изменив разве что часть сказанных слов и некоторые детали. Потому что оно того стоило. Под руками почти каждое утро пляшет клавиатура, в комнате уже не видно обоев под маленькой, но гордой армией рисунков. Вчера почти не смолкали компьютер и телефон, где по другую сторону эфира (ноосферы, пространства или как это еще назвать?) рождались слова, полные любви, тепла и поддержки. Кажется, я и впрямь вышла у тебя неплохо. А что с защитой опять сложности – так ведь до нее еще есть время, лет 40, надо думать. Успеем.


12:04 

На самом деле, конечно, никакого ночного леса. Вполне себе залитая раскаленным добела августовским солнцем кухня. ("Ты называешь кухню домом?..""А что еще, кроме моего замка, мне им называть? Другого, кажется, не предполагается...") И никаких серо-багряно-синих тонов: на моем эльфийском друге сальвадоровские штаны с рубашкой, на мне подходящие в данном случае дальше некуда белые медицинские штаны со штампом (прекрасный советский хлопок, можно ли было придумать что-то лучше для дома).

В нашем светлом и далеком отрочестве (о котором так приятно сейчас, замирая на высокой ноте внутреннего пафоса, говорить "10-15 лет назад") о еще не ушедшем окончательно на "тонкий план" Эгладоре в новорожденном интернете ходили легенды. Одни "дуэли за имя" чего стоили. Или все те же рассказы о "дивных эльфах": когда собравшись в специально отведенных для этого местах, народ созерцал и выдавал в мир целые пачки историй о том, кто кого помнит, как все было на самом деле, и какой узор вился по колоннам тронного зала Менегрота... Я с грустью думала тогда о том, что опоздала родиться и из денег на школьные обеды копила на билет в Москву.


Есть два типа поворотных явлений – каноничные и разовые. С первыми все ясно и просто: событие настолько вписывается в архетип, что ты спокойно знаешь, что от него можно ожидать. Самый частый пример – встреча с новыми людьми. Если, например, за первые 5 минут общения вы заговорили так, словно расстались на днях, и вам нужно массу всего дорассказать друг другу, помимо имени и поворотных сторон биографии – это уже канон. Сюда же относятся рассуждения о том, чего не следует говорить («…Диалог выходит настолько архетипичным, что небесные шестеренки просто не могут не скрипнуть…» ).
Собственно, мой эльфийский друг возникла в нашем замке именно так. Зашла, отряхнула с плаща капли ноябрьского дождя, сказала спокойно:

-- Итэ. Полностью Лауреитэ Лосселоте, но можно кратко, все равно никто не выговаривает.
-- Выговорю, -- улыбнулась я, -- Лилтаминарэ. Можно Нарэ. Бал впереди, давай работать.

Так же и пять лет спустя шагнула в этот дом, неся запутавшиеся в золотых волосах лучи нежного майского солнца, светлая моя сестра:

-- Элениэль…
-- Здравствуй. Я скучала. Но об этом потом. Бал впереди, давай работать.

С разовыми все намного сложнее и запутаннее. Поскольку уникальность события сильно мешает в попытке его классифицировать. Просто происходит что-то рядовое, сиюминутное, а в тебе вздрагивает, просыпаясь от повседневной приозерной дремоты кто-то, таившийся до времени, смотрит, как дергается на еще миг назад спокойной глади воды маленький яркий поплавок, как бежит рябь, стирая привычный рисунок перевернутого мира.
Но никаких гарантий того, что тебя порадует, обнаружившийся на том конце лески, «улов» нет.

(«А в следующем году будут ХИ! Тебе понравится, честное слово…»
«Конечно понравится! И будут у меня на них сестра и братик…»
Сердце заныло радостно и тяжело. Что-то точно будет, но -- что?..
«Ты тоже слышала? Словно колокольчик звякнул?»
«Да, словно колокольчик…»)

И здесь уже остается только созерцать со спокойствием естествоиспытателя и ждать результатов, запоминая что к чему… И напоминать себе, что человеческая жизнь это «кратко-всегда», до известной степени отыгрыш и эксперимент, где мы решили побыть людьми, пожить их эмоциями, радостями и бедами, а впереди обязательно будет «вечно-всегда», где сила чистого острия четырехсмысленного сознания безгранична*…





*
Мы был зеленым потоком кьёнгх и потом еще буду. Точнее, мы суть зеленый поток кьёнгх – вечно-всегда. В нашем языке только два грамматических времени: «кратко-всегда» и «вечно-всегда», первое подходит для разговоров о сиюминутном, второе – чтобы описывать воспоминания и намерения. Какая важная подробность, огромное счастье ее вспоминать!

«О любви и смерти». Макс Фрай.

18:58 

Над поляной повисло долгое молчание, лишь потрескивали ветви в костре, и шептал где-то вдалеке родник. Обе путницы потянулись к хворосту. На миг их руки встретились над вспыхнувшим с новой силой огнем.

«Зачем ты говоришь мне все это? Зачем я расспрашиваю тебя? Владычица Вайра уже спряла нить, я вижу, куда она ведет нас обеих… Но видишь ли ее ты?»

«Конечно … Для этого не нужно обладать способностью провидеть, и без того очевиден исход. Дориат впереди, ты можешь не говорить, но я знаю, для чего туда направляешься ты. И что ждет там меня. Нас обеих. Он был прав – это Рок нашего народа, все ушедших. Но впереди несколько дней пути, и я рада разделить их с тем, кого еще могу называть другом…»

— Переписать память… Каково, правда! Выходит, ложь в них заложена от природы, они сами не видят ее?

— Боюсь, мне сложно будет объяснить, но я попытаюсь… Это не ложь. Это – искренность.
Мы живем в этом мире: его часть, почти единые с ним. Мы движемся по тому отголоску Песни, что нам отведем. Отступая, оступаясь, идя против замысла, мы продолжаем видеть ту единственную правду, которой полон мир, нам не укрыться от нее. Возможно, порой мы способны обмануть других. Но не себя.
Мы пали тогда, вслед за ним, обнажив оружие, пойдя против Замысла. Но даже в нашем падении мы остались собой: ни один эльда не сможет стать под его знамена, принести ему присягу. И дело не в нашей силе – мы созданы такими.

Я не смогла тогда остаться в Нарготоронде: слишком тяжело было видеть отпечаток Тени на лицах сородичей, слишком тяжело оказалось ожидание беды. Город был обречен на гибель: не в тот момент, когда воздвигли мост, в тот, когда венец коснулся каменных плит. Мне доводилось слышать слова о том, что Турин погубил Нарготронд, из гордыни пожелав выступить открыто.
Мне кажется, человек его спас… Гибель стояла за плечом каждого, кто был в тот день в тронном зале, но поступив неразумно, вопреки тактике, они спаслись. Ибо мы бережем не хроа, не окружающую нас материю, не творения своих рук, мы ответственны за тот путь, что уготован нашим феа.

Атани… Они свободны от Кругов Мира, они не предпеты. В любой миг своей судьбы они вольны быть кем угодно. По их меркам я провела среди них немало времени и, смешно сказать, порой понимаю их, как себя. Мне доводилось видеть их повседневную жизнь: радость и горе, встречи и расставания, расцвет и угасание…
Не скованные извне, они пытаются сами себе создать границы. Они так легко дают обеты… Они придумывают законы, кодексы, постулаты, словно плотину выстаивая их на пути собственной природы. И как бурлящий поток в половодье так же легко сметают их, когда приходит срок.
Они живут и меняются каждый миг, один их день может быть подобен столетию для нас. И все же и они тянутся к постоянству, покою. Но не способные на него от природы, они чаще не взращивают, а придумывают его.

Мне доводилось видеть, как они дают обеты, которые – это очевидно было тогда – им не дано будет сдержать. Эльда просто не сказал бы подобного, или же, сказав, обрек бы себя… Данное слово мы обязаны держать, несмотря на любые повороты судьбы. Порой мне кажется, что нам просто не дано его нарушить – сплетение нитей все равно приедет нас к исполнению долга. Или к гибели.

Они же… Судьба делает поворот, и они отрекаются от обетов, столь же искренне веря себе, как в тот миг, когда давали их. Они видят мир в единый миг своего бытия в нем: и в тот миг, когда они дают слово, и в тот, когда нарушают его, они видят единственный путь. Они живут так, словно их хроа делят между собой несколько феа. И каждый раз они верят, что в этот раз сделали верный и честный выбор, а те, что ранее не соответствовали ему, были мороком, неискренностью перед собой. Почти ни для кого из них не существует правды, только эта удивительная свобода быть собой в каждый миг, не замечая, как противоречат они сами себе, не видя, как в темных омутах обмана тонут за их спинами те, кто принял искренность за истинность…

Словно бы сумрак сгустился в ночном лесу, звезды замерцали холоднее и строже, вскрикнула где-то одинокая птица, испугавшись чего-то во мраке. Ветер взметнулся, разжигая с новой силой огонь, поднимая вверх сноп золотых искр, словно силясь согреть потемневшее небо, растворить в пляске пламени эту странную горечь мерно падавших в темноту слов…



12:36 

Ночной ветер играл среди ветвей деревьев, то взмывая к звенящим в вышине звездам, то ныряя в густую темно-синюю траву. Больше всего в этом мире он любил ночь, тишину дремлющего леса и звезды — мир, каким он был до прихода в него Детей...
Но среди привычного покоя сейчас он заметил что-то странное, даже не поняв сперва, что изменилось. Там, вдалеке, среди сомкнутых ветвей, танцевал живой огонь. Путники здесь были редкостью, и подавишь порыву любопытства, ветер решил все же взглянуть, кто потревожил его одиночество.

У ночного костра сидели двое Старших. Волосы первой были уложены в косу, а глаза цветом были схожи сейчас шелком ее котты: темно-багряным, как запекшаяся кровь, и сумрачно-серым, как потемневшая в сражениях сталь мечей, что принесли с собой пришедшие из-за Моря, и сложно было сказать, что стало тому причиной — блики огня или горечь мыслей.

— Я не могу понять атани. Как можно жить так — давая слово, принимая решение, говоря что-то, вести себя после, словно и не было ничего, ровно обратно сказанному...
Ты ведь прожила с ними дольше, расскажи, может тебе удалось понять.

Вторая из путниц вздрогнула, когда ветер отвел от лица черные, неровно срезанные пряди, силясь понять отчего кажутся ему смутно-знакомыми ее черты. Янтарно-зеленые глаза потемнели, до краев наполняясь эхом памяти.

— Атани... Они совсем иные, мой друг. Иная природа, память, сознание. Так определено от начала времен. Наши феа — суть от сути Арды, они живут, властвуя над хроа, способные силой своей изчелить раны, или слабостью своей нанести их еще невредимому телу. Так вышло хэри Мириэль: усталое, печальное ее феа не смогло, не пожелало более быть обличенным в хроа. Это скорбный, но милосердный дар — право собственной волей покинуть мир, когда бремя его стало слишком тяжким. Мы живем иначе, для нас раны феа страшнее ран хроа.

С течение веков власть феа над хроа в нас лишь растет, "сжигая" тела. Отчего так? Младшим даны удивительные, санные для эльдар дары. Один из них — забвение. Так в их памяти любое событие, будь оно полно горя или невыразимо-пьянящего счастья, со временем тускнеет, как пергамент книг — желтеют страницы, выцветают руны, и вот ты едва можешь различить слова, остался лишь смутный отголосок...

Беспечные, они вольны своей прихотью записать поверх утраченного иные знаки, подменить память о прошлом другой, более подходящей их нынешнему порыву души, поверив, что всегда были целостными...
Мы помним иначе. Те события, что затронули феа, входят в нее, навсегда становясь ее частью, мы помним их словно они случились — случаются — здесь и сейчас...

Ветер настороженно прислушался, заметив, как пеленой подернулись глаза говорившей, как заплясало на их дне живое воспоминание, иная картина — словно растаял, отступив, ночной лес, став на миг не более, чем сном. Или это просто игра огненных бликов и звездного света?..

Я вижу его и сейчас: густой предрассветный сумрак разлит в воздухе залы, рука сжимает темное полотно на груди, черными лучами расходятся складки ткани, очерчивая контур сердца, звенит выпавшее из раскрытой ладони испещрено вязью символов золотое кольцо, гулко падают слова "Я знаю, это Рок..."

"Не опускай лица, не прячь глаза, прошу. Судьбе в глаза нужно смотреть прямо..."

Мне до погребально костра нести в себе его лицо, его голос, бледное холодное золото волос...
Мы живем, спетые еще в Начале времен, наша судьба уже определена. Атани порой завидую дару прозрения, что свойственен нам, но тогда, видя, как тают контуры мира, слыша, как горчит в произносимых словах немилостиво проступающая правда, я всерьез жалела, что не могу ослепнуть. Лорду хватило смелости смотреть в глаза волчьему оскалу будущего, мне — нет...



записки на обрывках тишины

главная