• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
13:14 

Снег перестал падать только к утру, превратив и без того неяркий пейзаж предгорий в сплошное белое полотно. Казалось, мир потерял последние краски: белая пелена снега, черные силуэты деревьев и далеких руин, серое словно потертый плащ странника небо.

В таверне между тем становилось все более шумно, не привыкший к такому обилию гостей, деревянный дом стонал скрипучими половицами, охал то и дело хлопавшими от резких толчков дверьми… Радовало одно: при таком изобилии и разнообразии постояльцев мне почти не уделяли внимание, что было весьма кстати. В главной комнате царил полумрак, света едва хватало, чтобы различать лица собеседников, так что многое можно было списать на игру теней. Я расположилась в углу залы у небольшого окна, и, раскрыв фолиант, погрузилась в чтение. Как и следовало ожидать, это действие довершило мое уединение, позволив мне заниматься тем, что было моей истинной целью.


Мир сильно изменился за прошедшие пять лет. Королевствам удалось оправиться от потрясений, причиной которых стала Плеть. Отстраивались разрушенные поселения, восстанавливались прежние связи. Пепелище прежнего мира стало основой для новых ростков, на многие из которых сильные мира сего не обращали внимания. Нужно заметить -- не все. Госпожа моя знала, от каких мелочей порой может зависеть поворот Колеса Судьбы, и не могла позволить себе беспечности, свойственной тем, кто не встречался лицом к лицу со смертью. По крайней мере -- своей.

Артас Менетил творил дела худшие, чем разрушения и смерти, что влечет за собой любая война. В его силах оказалось отнимать души павших, заставляя тех после гибели принимать его сторону, пополняя ряды черной армии. Многих постигла такая судьба: Сильвана сопротивлялась надвигающимся силам нежити с отчаяньем и отвагой, достойными прежних легенд, но ей не хватило сил. Король Лич убил ее, а в плату за непокорность подчинил дух Ветрокрылой, заставил убивать собственный народ. И все же даже его могущества не достало, чтобы сломить Леди Ветров. Сильвана нашла в себе силы освободиться от пут. С той поры для нее осталась лишь одна цель: месть. Она смогла дать освобождение многим из тех, кто был поднят в виде немертвых, вернув им собственную волю и память. Она назвала свой народ Отрекшимися – теми, кто был чужим всему миру. Прочие называли их проклятыми, редко давая себе труд различать немертвых и Плеть. Восстав против Плети, Тёмная Госпожа со всем прежним пылом обратила свои помыслы против падшего принца и его армии. Такой я встретила ее, ставшую новым светом моей жизни после того, как прежний померк навсегда.


Тяга нашего народа к магии, повлекшая за собой раскол среди эльфов, давно стала известна далеко за пределами Кель'Таласа. Но все больше среди нас становилось тех, кто сомневался в верности избранного Солнечным Скитальцем пути. Мне было двадцать, когда я, оставив Страну Вечной Весны, перебралась в Хилсбрад, надеясь найти иной способ утолить древнюю жажду. Лишенная собственных магических способностей, я искала способ обладать ими, минуя природные задатки. Тогда казалось мне, что тайны алхимии могут дать желаемое. Здесь суждено мне было встретить человека, изменившего многое в моей судьбе. Ученик самого Архимага Антонидаса, он прибыл в Даларан завершить обучение магии Аркан, дабы после пополнить ряды магов Кирин Тора. Вместе нам удалось создать рецепты нескольких чернил, позволявших обращать магию в свитки, что давали своим носителям удивительные свойства. То, что случилось между нами было воистину подобно волшебству. След его в моей памяти не смогли погасить годы тьмы, пришедшие на смену солнечным дням. Мы были непростительно счастливы в то время…

А потом пришла Плеть. Чума, разразившаяся в Лордероне, обернулась ужаснейшей войной с нежитью. Рейнар был призван Кирин Тором для обороны Даларана, я осталась в деревне, поскольку была единственной, кто обладал знаниями трав и элексиров, и не могла оставить жителей без столь необходимой в эти времена помощи. К тому же я давно привыкла держать оружие в руках. Уходя, Рейнар взял с меня слово, что я дождусь его, чтобы ни случилось. Насмешкой судьбы стало то, что мне дано было это слово сдержать.

Мы не могли представить, с чем нам предстоит столкнуться. Они пришли как лавина, как черный поток, у нас просто не было шансов устоять. От деревни не осталось ничего в считанные часы. Дома горели, становясь погребальными кострами запертым в них людям, защитников, встретивших первый удар, просто смели. Нежить падала под ударами наших клинков, но на смену одному появлялось трое. Удар зазубренного ятагана пробил посеченный кожаный доспех почти без усилия, и тусклый свет солнца последнего дня осени погас.

Я помню, как медленные волны тишины, словно глубокий океан, приняли душу. Боль и усталость тела исчезли, оставив лишь безграничную тоску. Я не сдержала слова, ему больше не увидеть меня… Тишина обволакивала, укрывала, сглаживала краски: видение принимало очертания неясного, полузабытого сна, оборачивающегося кошмаром. Некая сила, пред которой наивной казалась сама мысль о сопротивлении, влекла меня обратно в мир. Боль была такой, что хотелось сорваться на крик, но у меня не было голоса. Весь мир заполняла ледяная чернота и мертвый, разрывающий душу смех… А потом пришло забытье.


Не знаю, сколько прошло времени с того момента. Первыми пришли чувства: на смену ледяному ужасу хлынуло отчаянье, бескрайнее, как воды Великого Моря. А после я увидела ее. Бледная до синевы кожа, глаза, в которых застыло зимнее полнолуние. Мне казалось, я смотрю в собственное лицо, отраженное в нетающих льдах горных озер Хилсбрада. Как она говорила потом, чувство это было взаимным.

Долгие дни потребовались Королеве, чтобы научить меня новой жизни, годы, чтобы заставить принять себя. Тело мое отныне несло в себе проклятие нежити, а потому прежняя жизнь была для меня потеряна навсегда, а с ней и все, что я прежде любила. Сильвана рассказала мне о своей попытке найти помощь в Кель'Таласе и о предательстве Солнечного Скитальца. Никому из нас больше не было места среди живых: перепуганные и обескровленные войной люди истребляли любого, кто внушал им страх, не пытаясь понять отличия между нами и мертвецами Артаса. И не было во всем Азероте тех, кто принял бы нашу сторону. Лишь среди представителей Орды были те, кто сочувствовал нам, ведь орки тоже когда-то были порабощены демонами и знали горечь подобной неволи. Среди руин Лордерона, глубоко в недрах павшей столицы, Сильвана основала собственный город – Андерсити. Она страстно желала, чтобы ее народ имел свой дом, свободный от угрозы живых.

Мы долгие часы проводили в беседах, Леди Ветров учила меня всему, что открылось ей за это время, делилась со мной надеждами и печалями. Ее цели стали моими, нас сроднила общая горечь невозвратной утраты. Сильвана вручила мне драгоценное ожерелье, свет которого не мог погасить даже густой мрак, царивший в потаенном городе. Королева сказала, что оно – знак того, что судьбе было угодно лишив ее одной сестры, дать взамен другую. Однажды она обратилась ко мне, сказав, что время пришло, и ей нужна моя помощь. Ей донесли, что в Хилсбраде планируется встреча нескольких теневых фракций, желающих установить новые границы в изменившемся мире. Мне следовало отправиться туда, чтобы стать ее тенью в этой игре.





16:04 

Солнце давно поднялось из-за горизонта, лес, еще хранивший утреннюю прохладу, полнился ароматом влажной от росы коры и звоном птичьих голосов. Их пение было единственным звуком кроме шороха колес и фырканья лошадей. Фрея чуть натянула поводья, прислушиваясь; до условленного места оставалось совсем немного.

Послышался приглушенный свист, и голем, сидевший на козлах рядом со стражницей, покачнувшись, повалился под колеса. Послышался лязг металла, повозку тряхнуло. Перепуганные лошади заржали и понесли, Фрея едва успела перехватить вожжи, пытаясь остановить потерявшую управление четверку. В этот момент на крышу фургона приземлилась темная фигура. Пробежав по крыше, она ухватилась за край и замерла над входом. Прошло несколько минут, прежде чем повозку удалось остановить. Лошади храпели и фыркали, нервно переступая с ноги на ногу. Из фургона показались двое оставшихся стражников. Воздух вновь зазвенел, рассеченный металлическими всполохами, и два клинка опустились на шею одного из големов. Стражник покачнулся, уклоняясь от удара, но устоял.

Услышав звон оружия и приглушенную ругань на эльфийском, дворфийка закрепила поводья и, поудобнее перехватив секиру, двинулась на подмогу компаньону. Эльфийка стояла, вжавшись спиной в фургон, и двумя клинками парировала удары. Стражи, хоть и были заметно помяты, вполне держались на ногах. Услышав шум шагов, один из них повернулся, и Фрея готова была поклясться, что увидела удивление на застывшем лице, когда она с силой опустила ему на голову стальное лезвие. Пошатнувшись, стражник упал. Дворфийка еще раз рубанула по металлической спине, и голем затих. В то же момент второй, промахнувшись, открылся для удара. Два изогнутых клинка наискось рассекли ослабленную броню, и голова стражника с приглушенным стуком покатилась по земле.

Эльфийка прыжком забралась в открытый фургон и осмотрелась. В центре повозки, закрепленный веревочными растяжками, стоял сундук. Убедившись, что ловушек нет, девушка шагнула к ларцу и едва не упала: в чаще вскрикнула птица, и лошади, без того перепуганные до дрожи, дернулись в сторону. Припомнив шепотом всю родословную коней, чьи матушки были склонны к весьма изощренным любовным извращениям, эльфийка принялась возиться с замком. Раздался короткий щелчок, и крышка сундука откинулась, обнажая содержимое: два небольших свертка. Девушка жестом подозвала заглянувшую в фургон дворфийку, и вдвоем они вытащили сундук наружу. Осторожно развернув свертки, эльфийка извлекла на свет ключ из желтого металла и шкатулку из прозрачного зеленого камня, внутри которой слабым светом пульсировала сфера.

-- Ты ведь знаешь о минералах и магических устройствах больше меня. Посмотри, может тебе они о чем-то скажут, а я пока поищу тайник. Изнутри ларец куда меньше, чем выглядит снаружи, и что-то подсказывает мне, что это не просто прихоть резчика.

Пробежав пальцами по алому бархату обивки, она ощутила небольшое уплотнение. Механизм поддался легко, и дно сундука с тихим щелчком раскрылось двумя створками. Внутри лежал увесистый, туго набитый мешочек и письмо. Развернув пергамент эльфийка быстро пробежала текст взглядом. Письмо было адресовано Архимагу Тилоникусу, в нем говорилось о магической сфере и важности ее защиты от Культа Дракона. Девушка нахмурилась.

-- Сдается мне, мы попали в занятный переплет. Выяснение семейных отношений магов и фанатиков Дракона -- не лучшее начало новой жизни. Тебе что-то удалось понять?

Фрея подняла на эльфийку сосредоточенный взгляд.

-- Насколько я могу судить, ларец сделан из вулканического стекла. Один из самых прочных материалов, доступных нашим мастерам, к тому же прекрасно сдерживающий почти любой магический фон. Работает как заглушка и стоит целое состояние. А судя по тому, что фон от сферы ощущаем мы обе даже сейчас, это основная причина его использования -- ее явно хотели спрятать.

-- По крайней мере, ключ от ларца у нас есть. И, судя по письму, здесь подвоха можно не опасаться. Сферу, если она не опасна, нам лучше забрать, -- эльфийка вставила ключ в замочную скважину и осторожно открыла ларец. По коже побежали холодные электрические разряды, магический фон усилился, -- Тьма и пламя! Только этого не хватало.

Быстро закрыв ла, девушка завернула его в пергамент и спрятала на дно сумки. Ключ она протянула Фрее.

-- Спрячь его как можно надежнее. Я, если понадобится, обойдусь и без него, а вот другим это может хоть на время осложнить жизнь.

-- Не проблема, -- усмехнулась дворфийка и, стянув с ноги сапог, спрятала ключик под стельку, -- Вряд ли кому-то захочется знакомиться со мной настолько близко.

Развязав мешочек, девушка пересчитала лежавшие в нем золотые. Забрав себе десяток, она протянула остальные стражнице.

-- Пусть лучше останутся у тебя. Так надежнее и вопросов будет меньше. У нас мало времени -- солнце уже совсем высоко. Сейчас, пожалуй, самая неприятная часть плана: нам нужно оставить тебе "аргументы", подтверждающие невиновность, раз големы не были столь любезны, чтобы справиться с этой задачей без нас.

-- Легко, -- хмыкнула стражница и, прежде, чем ее спутница успела как-то отреагировать, подошла к дубу -- и смачно впечаталась лбом в кору. Мощности удара хватило бы, чтобы оглушить крепкого мужчину, дерево застонало, но все же выстояло.

-- Мой добрый друг, -- проговорила эльфийка, склоняясь над Фреей, и глядя, как на лбу той расцветает внушительного вида кровоподтек, -- пожалуй, мне стоило это сказать раньше, но все же, тебе не кажется, что соберись злоумышленники тебя оглушать, они били бы в затылок.

Фрея подняла на девушку чуть помутившийся взор.

-- Тогда будь столь любезна, отведи меня к телеге и устрой в более удобную позу. И, раз уж тебе так важна точность мизансцены, ударь меня сама.

Тяжело дошагав до фургона, стражница сползла на землю возле заднего колеса и, прислонившись к нему спиной, скомандовала: "Бей!"

Эльфийка достала один из своих клинков и, осторожно замахнувшись, ударила дворфийку по затылку. Глаза Фреи помутнели сильнее, она чуть слышно охнула, и, ощупав рукой рану, поднесла к лицу чуть окрашенные алым пальцы. Убедившись, что стражница в относительном порядке, эльфийка направилась к лошадям. Отвязав первых двух, она чуть стегнула их веткой и те, всхрапнув, направились в лес. Далеко от дороги они не уйдут, а будучи привычными к этому маршруту, скоро направятся в город. Как говорил один ее знакомый, у рабочей лошади есть только два направления -- от еды и к еде. На одну из оставшихся девушка села верхом, повод второй привязала к уздечке, и, тронув пятками гладкие серые бока, направила обеих легкой рысью дальше по тракту в сторону столицы.

Фрея дождалась, пока вдалеке стихнет цокот копыт, и погрузилась в подступившую темноту.


14:32 

Было это в каком-то году с двумя нулями в порядковом номере. Я заехала из своего большого взрослого дома, где обитала на правах маленькой хозяйки, в квартиру, где провела предыдущие годы жизни. Там, на стене, освещенной золотым светом летнего дня, висела в раме, стилизованной под красное дерево, старая любительская фотография. С нее на меня смотрела худенькая светловолосая девочка, переходный вариант между ребенком и подростком; тонкие руки сжимали повод почти судорожно, спина сутулилась от непривычного ощущения высоты, но большие зеленые глаза смотрели со смесью радости и азарта. Свершились два поступка, переменивших ее жизнь: на днях был дочитан оригинал "Властелина Колец", а теперь она впервые в жизни сидела верхом.

Я сидела на полу, подставив босые ноги солнечным лучам, и меня переполняла нежность к этому странному существу. Я вдруг поняла, что могу ей с гордостью сказать, что сейчас обладаю всем, о чем она мечтает: рядом со мной самый лучший на свете рыцарь, мы живем в настоящем замке из красного кирпича с широкими деревянными окнами, увитыми кованным плющом, я обучаюсь верховой езде и даже упражняюсь со своим собственным стальным мечом. До этого момента моя жизнь не казалась мне сплошной сказкой, я даже сетовала на нее порой, но сейчас, глядя в глаза самой себе, навсегда остающейся там, на пороге чуда, я поняла, что единственным мерилом того, верны ли мои поступки, правилен ли мой выбор, будет возможность сказать ей: "Смотри, вот она -- жизнь, полная волшебства, о котором ты мечтала. Она твоя, я создала ее для тебя". И нет для меня на земле судьи честнее и строже нее.


17:39 

Солнце клонилось к закату, заливая мир золотым сиянием; света, струившегося из широких окон, было пока достаточно чтобы обойтись без свечей. Трактир был наполнен полумраком и приглушенным гулом голосов. Большинство его посетителей недавно оставило дневные заботы и спешило насладиться заслуженным отдыхом. Трактирщик за стойкой довольно улыбался все пребывавшим гостям, румянец покрывал личики двух его дочерей, споро разносивших заказы.

Мало кому могло прийти в голову обратить внимание на двоих, сидевших в дальнем углу, девушек.

Хотя пара эта и была по-своему примечательной. На груди первой -- миловидной дворфийки с огненно-рыжей копной кудрей -- поблескивал золотистыми бликами оскалившийся в немом рыке лев -- символ городской стражи. У стены рядом с ней стояла внушительного вида двулезвийная секира, покрытая тонкой вязью рун.

Лицо второй, наполовину укрытое тенью наброшенного на голову капюшона, было бесстрастным, но узкие руки с длинными тонкими пальцами так ловко играли с серебряным кольцом, что рассмотреть символ на нем было невозможно.

-- Думаешь, это хорошая идея -- обсуждать такие вещи в лучшем трактире города? Здесь же уйма народа, нас могут услышать! -- в голосе стражницы звучали настороженность и сомнение, -- Не хотелось бы чтобы наши планы сорвались столь плачевным образом.

-- Ты знаешь меня столько лет и все еще не доверяешь моему опыту? -- в голосе второй послышалась мягкая насмешка, -- Поверь, один из лучших способов что-то спрятать -- оставить это у всех на виду. Люди поразительно невнимательны, когда не ждут подвоха.

Губы говорившей сложились в хищную улыбку, странным образом успокоившую дворфийку.

-- Пожалуй, тебе и правда виднее. Я все-таки не по этой части, а вовсе даже наоборот, -- она улыбнулась в ответ собственной шутке. Отпив из большой глиняной кружки ароматный эль, дворфийка принялась излагать давно созревший план, -- Груз отправляют завтра, за час до рассвета, и прибыть в столицу мы должны уже после полудня. Сопровождающих будет четверо -- я и три голема, так что сложностей со свидетелями мы избежим, как и мук совести. Что именно в фургоне мне не известно, но, судя по мерам предосторожности, что-то весьма ценное. Думаю, другой подобный шанс представиться нам не скоро, если представится вообще. У меня подписанная Главой стражи благодарственная грамота, так что с моим послужным списком у меня есть все шансы неплохо устроиться в столице, если я решу продолжить карьеру. Мне уже до печенок осточертел этот город: служба и трактирные посиделки -- все, чем он наполнял мои будни последние годы. В болоте и то веселее! И не говори мне, что у тебя как-то иначе обстоят дела!

Спутница чуть усмехнулась в ответ:

-- Когда уходит из города первый торговый обоз?

-- Часа через 3-4 после нас.

-- Прекрасно, тогда есть готовый план, -- она взяла стоявшие на столе предметы и расставила их, составляя импровизированную карту, -- За 3-4 часа вы продвинетесь достаточно далеко по тракту, чтобы не привлекать шумом внимание, при этом час будет достаточно ранний, дорога будет еще пуста. Я дождусь тебя здесь. Из укрытия смогу убрать того из големов, что будет с тобой на козлах, вдвоем мы легко справимся с оставшимися внутри фургона. Дальше дело за малым: я заберу груз и поеду вперед, ты останешься на месте "сражения" и в красках расскажешь подобравшему тебя торговцу о нападении, объяснив, что тебе срочно нужно доложить обо всем в столице. Он не откажет в помощи. Убедительные "аргументы" твоей невиновности мы предусмотрим. Я к вам присоединюсь на подходе к городу, как -- уже мои сложности.

Внимательно слушавшая спутницу дворфийка, подозвала с себе одну из девушек и одним движением переставила опустевшие бокалы на поднос.

-- Еще пинту эля мне и вина моему другу. Мы сегодня празднуем мое повышение!

Девушка широко улыбнулась и поспешила выполнить заказ. Стражница проводила ее задумчивым взглядом.

-- Все же по некоторым из местных я буду скучать. Я помню, как пятилетними малышками поднимала их с сестрой на одной руке.




15:12 

Резной плющ холодит пальцы каплями талого снега, северный ветер, играющий полами плаща, пахнет сырой листвой и приближающимися холодами. Из всех ветров он – самый печальный, в его голосе отзвуки мелодии сына Феанаро, плача о покинутом доме, крепости из серого камня, что стала последним приютом государя Финвэ. В его голосе звон струн людского певца, что выткал медленным узором строк тоску человеческого сердца, не имеющего приюта в Арде, даже в свой короткий век жаждущего иного…

Оторно вздыхает чуть глубже, услышав мои мысли, и голос флейты в его руках подхватывает напетую ветром мелодию, добавляя новые образы в сотканное видение. Хрупкая фигура застыла на спине высокого тонконогого жеребца, кудри цвета спелого каштана разметались по плечам тяжелыми волнами, струится серебристо-серый бархат плаща, сливаясь с густыми сизыми клубами, поднимающимися от земли. Тяжелые от влаги ветви смыкаются над ее головой, морось размывает очертания, и уже не понять, была ли всадница живым существом или лишь видением, сотканным из тумана и капель дождя.

-- Как ее звали?
-- Главариэль, -- настолько тихо, что я не уверена, услышала я голос или мысль.

Я хочу спросить, но не решаюсь, видя, как отвердели скулы, и горькая складка пролегла в уголках побелевших губ.

-- Расскажи мне о нем…
-- Я звала его Орикон.

Что сравнится в своей красоте с Блаженным берегом, где бессмертные травы не знают зимних холодов, где вечнозеленые листья королевской рощи сияют ярче изумрудов, а ветер полнится сладким ароматом садов владычицы Кементари? И все же в Смертных землях довелось мне постичь иную суть красоты.
Небо переливалось подобно сокровищнице Государя: пурпур и багрянец, золото и лазурь, оно пылало от края до края, озаренное светом ладьи Ариен, и все же было не в силах сравниться с красотой земли. Серые скалы вздымались грозной грядой, вершины их венчала корона облаков, и зелень трав волнами королевской мантии укрывала холмы. И везде, сколько хватало взгляда цвел вереск: ветер качал сплетенные стебли, вбирая в себя сладкий запах цветов, смешивая его с горечью разнотравья, и лиловые колокольцы почти звенели под его прикосновениями.
Он был подобен вересковой пустоши: горечь смертного бремени, гордость бессмертного духа, отголосок иной природы в сердце, не знавшем порчи Врага. В этом тревожащем сердце противоречии таилась новая для меня суть, где боль неизбежной утраты подчеркивало величие избранного пути.

Рок ли ведет нас или Замысел, мне не известно, но судьба нашего дома сплетена с судьбой людей с того дня, когда лорд Финрод принял от Беора клятву верности. Возможно однажды путям квенди и атани суждено будет слиться в один, но союз этот будет служить особой цели и вряд ли принесет счастье тем, кто его изберет. Между нами граница и, преступившему ее, она пророчит гибель.

Век людей недолог, но даже он не был дан нам в распоряжение. И все же и в Чертогах Судьи мне хранить те дни, озаренные светом уходящего солнца, словно пророческое видение Арды Исцеленной, что однажды явилось Государю Финроду.



20:29 

Промозглый осенний день. Из-за пепельно-серых, седых облаков не видно и намека на солнце. Сырой простуженный ветер колышет вывеску из черного дерева с книгой и пером…

"Неестественно прозрачный воздух, прохладный, голубой. Эхо приносит далёкий раскат грома… А потом стеклянистая пелена дождя… синие ломаные разрывы в облаках… Стало холодно, шаг размерен… Мир вокруг – одноцветное поле… Гром раскатов, белая вспышка, пелена все ближе и ближе…"

Айо шагнула под козырек двери. Тонкая рука коснулась прохладного металлического кольца… удар, ещё один… В глубине дома послышались шум, шаги. Дверь устало скрипнула, на пороге возник мужчина. Девушка улыбнулась: то же лицо, та же осанка, вот только неясная грусть в лучистых глазах, и в золото волос подмешалось изрядно серебра. Её рука привычно отвела непокорную прядь с лица. Тихий неясный шелест-шепот, не губами – сердцем: «Я вернулась».



00:10 

Сколько прошло веков с той поры, как я оставила дом? Мир изменился, и я больше не узнаю созвездий.
Другая ночь звенела тогда, другой костер согревал ее. Зачарованные, мы танцевали в его лучай - не было конца празднику, не было предела хмельному веселью. Песни плескались как золотое вино, проливаясь через край, танцы кружи головы. Неизменным казался мне этот мир, но сердце уже ждало другого...
Часто говорят людские легенды о тех, кто встречался с моим народом. О попавших на такой же сказочный пир и оставшихся гостить на нем - на века. О рыцарях, зачарованных пением наших дев, позабывших свой дом и семью, променявших людскую славу на волшебство Холмов...
Странником он пришел тогда - гордый и светлый рыцарь, потомок знатного рода. Черные одежды, глаза, в которых сияли звезды... Не пожелал он тогда остаться среди моего народа, а без него наше волшебство потеряло для меня смысл. Рука в руке мы покинули Благословенный край, новый путь ища для себя...

Сколько прошло веков? Что стало с прежним домом моим? Мне не узнать ответов. Бессмертная прежде, ныне я разделяю людскую судьбу. Смертный - ныне он живет вне времени. Мир оставил нас, как мы его. Века проходят над землей, замок наш ныне - в наших сердцах. Теперь ищем мы тех, кто так же чужд миру, кому есть место лишь на зыбких перекрестках между "есть" и "могло бы"...

И все же память моя ныне горечью в золотом вине...


14:12 

Слышишь, там вдалеке тонкий звон, почти незаметный шелест… Взгляни: дни и годы золотым песком просыпаются сквозь пальцы. Я пытаюсь сжать руки, но тщетно – ладони почти пусты. Время свернулось в кольцо, Змей закусил собственный хвост и погрузился в дремоту. На исходе не год – эпоха.

«Прошу, оставь его хотя бы на память».
«Я и так не забуду».
«Все так говорят. Забудешь…» - … и пульсирует огнем левое предплечье.

«Милая, ты скоро все забудешь. Месяц-другой и все уйдет в прошлое…» — тепло ладони чуть сжимающей мою руку в ободряющем жесте. И багровое проступает на черном. Нет, госпожа моя и сестра, я не забуду.

Память течет сквозь меня, как медленный поток, перекатывая по дну драгоценные камни, застывшие солнечные слезы янтаря. Я опускаю руку, поднимая один из осколков, всматриваюсь в глубину… Здесь мы живые и вечные, здесь больше некогда не наступит завтра.

Наверное, это все же важно – первая встреча с Легендой. Тогда, глядя, как опускается огненный диск солнца за далекие холмы, как догорает костер моего первого Белтайна, я просила для себя пути, смысла которого тогда не могла постичь. «Видящая и помнящая…»
И вот я живу в нескольких жизнях сразу: это не просто память, это готовность шагнуть в любой из моих дней, как в реальность – кожей ощутить «здесь и сейчас».

Брат мой, взгляни, мы живые здесь: золотые искры в ее глазах, разгорающийся рассвет и роса искрит на траве, драгоценнее всех бриллиантов мира. И на губах горечь ускользающего волшебства ушедшей ночи.

Сердце мое, взгляни: небо отражается в синих камнях мостовой. Здесь не существует зимы: быстрый поток вращает мельничное колесо, над крышами летит колокольный звон, нас ожидает наш замок, где цветными искрами пляшет на мозаичном полу преломленный в витражах свет.

Сестра моя, посмотри: луна горит на небе, от края до края пролег Млечный путь. Звенят струны, и подхваченная ветром летит вдаль мелодия. Я иду за твоим голосом сквозь эту ночь, туда, где ждет невозможное наше чудо – мир, где каждому из нас есть место.

Кем стали мы теперь? Память моя – золотой лепесток огня на открытом окне. И горчит на губах золотой хмель – кубок мой полон терпкой влагой волшебства. Я поднимаю его за каждого, кто хоть однажды сумел стать собой, с кем мы плечом к плечу поныне стоим, охраняя последний Рубеж.


14:12 

Слышишь, там вдалеке тонкий звон, почти незаметный шелест… Взгляни: дни и годы золотым песком просыпаются сквозь пальца. Я пытаюсь сжать руки, но тщетно – ладони почти пусты. Время свернулось в кольцо, Змей закусил собственный хвост и погрузился в дремоту. На исходе не год – эпоха.

«Прошу, оставь его хотя бы на память».
«Я и так не забуду».
«Все так говорят. Забудешь…» - … и пульсирует огнем левое предплечье.

«Милая, ты скоро все забудешь. Месяц-другой и все уйдет в прошлое…» — тепло ладони чуть сжимающей мою руку в ободряющем жесте. И багровое проступает на черном. Нет, госпожа моя и сестра, я не забуду.

Память течет сквозь меня, как медленный поток, перекатывая по дну драгоценные камни, застывшие солнечные слезы янтаря. Я опускаю руку, поднимая один из осколков, всматриваюсь в глубину… Здесь мы живые и вечные, здесь больше некогда не наступит завтра.

Наверное, это все же важно – первая встреча с Легендой. Тогда, глядя, как опускается огненный диск солнца за далекие холмы, как догорает костер моего первого Белтайна, я просила для себя пути, смысла которого тогда не могла постичь. «Видящая и помнящая…»
И вот я живу в нескольких жизнях сразу: это не просто память, это готовность шагнуть в любой из моих дней, как в реальность – кожей ощутить «здесь и сейчас».

Брат мой, взгляни, мы живые здесь: золотые искры в ее глаза, разгорающийся рассвет и роса искрит на траве, драгоценнее всех бриллиантов мира. И на губах горечь ускользающего волшебства ушедшей ночи.

Сердце мое, взгляни: небо отражается в синих камнях мостовой. Здесь не существует зимы: быстрый поток вращает мельничное колесо, над крышами летит колокольный звон, нас ожидает наш замок, где цветными искрами пляшет на мозаичном полу преломленный в витражах свет.

Сестра моя, посмотри: луна горит на небе, от края до края пролег Млечный путь. Звенят струны, и подхваченная ветром летит вдаль мелодия. Я иду за твоим голосом сквозь эту ночь, туда, где ждет невозможное наше чудо – мир, где каждому из нас есть место.

Кем стали мы теперь? Память моя – золотой лепесток огня на открытом окне. И горчит на губах золотой хмель – кубок мой полон терпкой влагой волшебства. Я поднимаю его за каждого, кто хоть однажды сумел стать собой, с кем мы плечом к плечу поныне стоим, охраняя последний Рубеж.


17:33 

Душа моя, мне все чаще кажется, что нами играют… Все чаще, вспоминая о том, как волна безумной этой весны захлестнула меня, накрыв с головой, одарив небывалым восторгом свободной стихии, забытым чувством рождения, а после, швырнув о береговую гальку, схлынула, оставив учиться заново дышать, я думаю, что дело не в Божественном замысле…

Душа моя, ты помнишь, как в детстве мы, хмелея, читали сказки о рыцарях и эльфах, волшебных мирах, куда попадает однажды ничего не подозревающий герой, и вдруг обнаруживает себя в центре истории — хрустальной бусиной, вплетенной в самое сердце сказочного Ловца снов… «Это же невозможно…» — шепчет тревожно. «Возможно» — снисходительно улыбаешься ты, переворачивая страницу. Ему странно и страшно, он сопротивляется внезапно свалившимся на его голову приключениям, он грезит о потерянном покое, но мы-то знаем, что незримой рукой его ведет по лабиринту событий и встреч внимательный и любящий Автор, чтобы в конце воздать сторицей за все тяготы и лишения.

И вот сейчас мы сами на этом перекрестке: глядя на ставшее неузнаваемым небо, просыпаясь в незнакомом доме, играя чужую роль, мы шепчем себе изо дня в день «Это же невозможно…». Потому что не можем объяснить себе происходящее – ни внутри, ни вовне – ничем, кроме Авторского произвола. И все еще ждем, что все окажется просто сном, что будет рассвет, и знакомый голос шепнет на ухо: «Просыпайся, нельзя же так долго спать в самом деле». И, улыбнувшись навстречу, откроешь глаза привычному миру и скажешь растеряно: «Знаешь, мне снился такой странный сон…»

Нет, душа моя, я не хочу возвращаться назад. Я знала, что выбор — уйти или остаться — не стоял передо мной никогда. Слишком чарующей была мечта о живом мире, полном смысла и волшебства. Я боюсь сейчас лишь одного: оказаться не в том жанре. Я не прошу о том, чтобы было меньше испытаний, лишь надеюсь, что у моего финала будет смысл, каким бы он не был для меня.


22:21 

Неделя набежала, как морская волна, накрыла с головой, закрутила в соленом, отбирающим дыхание водовороте, и схлынула так же внезапно, оставив лишь опустошенность, головокружение и горький привкус на губах.
И все эти дни, стоит закрыть глаза, опереться о теплое дерево окна, и возникает за левым плечом мой насмешливый собеседник.
«…Ты по-прежнему называешь кухню домом? Того ли стоила твоя свобода?»
Словно сквозняк пробегает по комнате, волной мурашек поднимается по спине, остужает кончики пальцев. И таят призрачные стены замка, осколками рассыпаются почти явственно видные витражи окон, золотой лепесток огня, задрожав, начинает чадить…

Как мне рассказать тебе, мой злой насмешник, ледяной осколок зимнего зеркала, что значит для меня дом? Дело ведь вовсе не в месте, дело в том, какой звук издает сердце, когда расширяется до границ тех стен, что приютили тебя сейчас.

Дом – это ожившая, обретшая очертание предмета, душа. Это предметы-символы, через которые ты можешь сказать «Я есть». Звенит, отзываясь на случайное прикосновение, связка медных бубенцов, дрожит на окне пламя свечи – голос сердца, для тех, кого помню и жду, вьется над чашкой из багряно-рыжего стекла пахнущий осенью пар.

Пасынки смертных земель, мы чужие этому миру. Dispossessed… Волшебство, о котором ты говорил – золотое пламя свечи, дрожащее под порывами ветра. И домом становится то место, где хоть на миг отступает это жалящее, жгущее чувство беззащитности, уязвимости хрупкого нашего огня. Не его ли ты забрал взамен того, что называешь свободой?

Дело не во внешних событиях – сами по себе они почти не имеют значения, дело в том, что за перемены приходилось платить собственным живым теплом. «Кто пронесет свечу по долине ветров?»
Для сильного пламени ветер – помощь, он раздувает огонь, проявляя скрыты до времени силы. Для свечи же он смертелен. Но среди безумных этих дней, когда, дрожа под ледяными порывами, почти гас бледный золотой лепесток, теплившийся в центре груди, вдруг приходил покой. И чем сильней был натиск, тем явственнее становилась незримая стена, что возникала на пути беспощадной в своем равнодушии стихии.
Я почти не ощущала ее в начале, сейчас же вижу наяву: словно повинуясь неслышному ритму, пляшет янтарное пламя, бережно укрытое чашей сплетенных пальцев.

Нет, antonyérë, дом – не место, и не набор вещей. Ты зря укорял меня. Сейчас, наконец, проступило отчетливо это горькое знание – его вовсе не может быть здесь. И все же память о нем, как сквозь окна, проступает сквозь вещественность этого мира. На окне бьется как сердце живое пламя свечи, бликом отзывается ему темный металл прислоненного к изголовью кровати клинка. Вопреки зиме тянутся к свету живые цветы. Исходит терпким паром кружка, полная до краев горьким моим волшебством. Хлопок полотна кажется сейчас надежней стальной брони. Гордо плывут среди звезд белые почтовые киты… И проступает вновь другой мир, льется в подставленные ладони золотой хмель волшебства. И я знаю, ему не иссякнуть, пока есть тот, кто его хранит…


11:25 

Потому что снег летит вертикально вверх,
Потому что не будет выше, смелее, слаще.
Потому что жизнь легко перешла на бег,
Мы бежим друг от друга и дальше, дальше.


Снег. Пелена над миром, подвенечный покров земли, белый саван, что очертил границу между мирами — "есть" и "могло быть"...

Проснуться перед рассветом, когда серое небо высветлено белесым молоком утренних сумерек, вдохнуть этот горький холодный воздух внезапно пришедшей в мир зимы и увидеть: все белым-бело от выпавшего за ночь снега, все так остро разделено на черное и белое, искренность и правду, волю и поток... Зима заостряет до пределов чутье, тропинки, укрытые снегом, хранят каждый сделанный шаг, и тянется цепочка следов, ни один из которых не отменить.

И остается только дышать, захлебываясь этой ледяной истинностью, высветившей тебя насквозь, не дающий забыть, укрыть в полутонах те вопросы, которые прятал от себя, зная, что не сможешь найти ответ, застилал палыми золотыми листьями и просил: Светлый, не торопи, пусть полежать здесь до весны, прорастут сами свежей победоносной зеленью молодых побегов.

Этот гордый и звонкий мир требует отчета, предельной честности, без которой он не примет. И в этот миг остается одно: склонить над тем, кто рядом, с кем делил золото осени, эти бесконечные дни волшебства, полные ароматом корицы и меда, звенящие музыкой, дрожащие в сердце пламенем свечи на окне. Оставить последнюю долю тепла: коснуться уголка улыбающихся во сне губ, скользнуть пальцами про разметавшимся прядям, поправить отброшенный плащ, и бесшумной тенью скользнуть за дверь, туда, где светлеющее серебряное небо спорит в чистоте пробы со снегом. Шагнуть на встречу разлитому в воздухе молчанию, и уйти в самую глубь этого света, готового дать все ответы, но требующего в замен дорогой платы — одиночества.

Если метель не укроет следы, если пламя свечи будет теплиться в окне, если мне хватит искренность в попытке найти ответы — я вернусь чистой. Если вернусь...

">

14:34 

Соуэн, Самайн…

Гордые и горькие дни предзимья: последний глоток золотого вина, чаша еще хранит тепло тех рук, что держали ее до тебя. Ярое пламя пляшет на лицах, заостряя черты, меняя облик, искрами самоцветов вспыхивая на праздничных одеждах. Лес молчаливой грядой застыл за нашими спинами, деревья – словно воины прошедших эпох, что пришли взглянуть на живое пламя, услышать звонкие голоса тех, чью кровь разжигает колдовство этой ночи.
Тени дрожат вышине: мечутся по небу облака, купаясь в лунном свете, кажется, воздух полон тихим звоном копыт, ударяющих о ветер – над миром летит Дикая охота. Говорят, человек, преступивший клятву и не раскаявшийся, станет добычей их призрачных псов.
Нам ли бояться их, оторно? Пока дымит над огнем, исходя пряным паром, глиняный котел, пока голоса звенят, полные пьянящие силы, неудержимой жажды жизни, разве нам усомниться в наших клятвах? Слышишь, ветер донес музыку – нам вторят те, кто давно за Гранью. Помнишь ли ты эту песню, оторно? Ту, что полна обещанием обретения Дома, что мы оставили однажды, пустившись в путь, что зовут человеческой жизнью…

Самайн, Соуэн… Гордые и горькие дни предзимья… Взгляни, брат мой: голос мой сорван, расколот котел, запылились одежды, и все более робким становится пламя моей свечи в эти ночи. Скажи, найду ли я смелости выйти в эту полночь, полную звезд, зажечь новый огонь? Что возвестит звон небесных подков нам, оставившим клятвы?

13:52 

Серая пелена дождя размывает город, делая пейзаж призрачным, словно нарисованным. Кажется, протяни ладонь, коснись, и расплывется под прикосновением череда домов, дальний лес, стальная гладь воды. Видишь, там проступает другой мир, другая жизнь…

Там шелестит листвой старый лес, не знающий о повседневной людской суете. Там золотистый камень и медовое дерево хранят тепло уже севшего солнца. И пламя свечи танцует на окне, дрожит в витражных стеклах, драгоценными бликами ложась на землю.
Встрепенулся пес, слыша шаги, серой тенью метнулся в сумерках навстречу идущему. Блеснули в свете огня янтарно-золотые лукавые глаза: кот мягко спустился с колен, лениво потянулся, направился к двери. Он всегда раньше нас чувствует твое приближение, но идти встречать первым не позволяет кастовая гордость его братии. С мягким шелестом скользит на пол шаль, когда я встаю вслед за ним, чтобы открыть тебе дверь. Звук этот – последнее, что я слышу.

… Белая вспышка рассекает небо, словно рвется полотно картины, гром ударяет с такой силой, что за ним не слышно голоса, хотя мы стоим совсем близко. Это и не к чему, ты и сам понял, какой из миров сейчас исчез навсегда.



16:10 

Мне снилась прожитая жизнь -
Чужая, не моя.
И я в той жизни был не-я...
И я кричал во сне.



Душа моя, представляешь, мне снилось, что я – маленькое желтое Солнце, свет, ставший настолько густым, что его можно взять в ладони. И молочно-белый туман прятал до поры эту нежную сердцевину.
Нежность мою скрывал золотой доспех, сиявший в лучах небесного пламени так, что слепило глаза. Я помню тепло широких мозолистых ладоней, что приняли меня, как колыбель. И лица, что склонились надо мной, были полны внезапной радостью познания чуда.
Я помню, как обрушился первый натиск ударов, не оставлявших после себя ничего, кроме восторженного ликования неукротимой силы, твердости, что никому не дано поколебать. Как сменялись на морщинистом, усталом лице, обрамленном белесыми волосами, удивление, досада и покорность. И он отступил…
Ее натиск был иным: в нем затаенное лукавство, хитрость и опыт. Но все так же сиял мой золотой доспех, не тревожа солнечной сердцевины, в глубине которой, отзвуки ударов колебались словно мягкие волны. И та же смена чувств, и вновь наступивший покой.
А после, душа моя, пришла беда. Веришь ли, никто, кроме меня не воспринял ее всерьез…
Серыми были ее одежды, и глаза – как болотные огни, что заманиваю в трясину несмышленых путников, как ледяная вода топей. И тонкий звонкий хлыст был за ее спиной… Одного удара достало мне, большего не потребовалось. Несколько мгновений невесомости, падения сквозь уплотнявшийся мрак, и золотая моя броня распалась мелким крошевом, обнажая беззащитную сердцевину. И тишина, полная звездного небытия, и привкуса нового рождения…

Душа моя, мне приснился удивительный сон. Только, проснувшись, я не знаю теперь, кто из нас кому снился…

17:53 

Воздух полнится тихим звоном и запахом дома – яблок, дыма и свежего хлеба. Вдалеке слышен плеск волны. Солнечный свет щекочет закрытые веки, играет тенями листвы. Поднимаюсь на локтях, улыбаюсь навстречу улыбке, которою научилась угадывать, еще не видя.
— Привет… — словно не было веков тишины, — Ты здесь.
— А кого ты ожидала увидеть?
— Наверное, кого-нибудь из младших Чинов. Или тонкостанную деву в накидке, заколотой фибулой с горным хрусталем. Я ведь так не определилась, во что верю.
— Думаю, крылья пошли бы мне больше, чем платье. Знать бы заранее, что будешь привередничать, подготовился бы.
— Знать бы заранее, что ты будешь ждать меня здесь, я бы иначе прожила жизнь.

Вижу, как хмурится лицо, проступает складка между бровями. Кажется, я поторопилась с серьезными разговорами. Отвратительная привычка, от которой не смогла избавиться даже сейчас. Пару мгновений размышляет, перевести ли все в шутку или все же ответить, и, поняв, что я слышу ход мыслей, выбирает второе.

— Ты же понимаешь, что в этом и был смысл – неуверенность, незнание итога. Иначе какова цена любому выбору, любому героизму, если ты знаешь, что все закончится хорошо? Помнится, у тебя самой эта идея была одно из центральных в твоих «проповедях».
— И все таки это поразительно обидно – столько времени и сил потратить на переживания, страхи и тоску, вместо того, чтобы радоваться и созерцать мир. Я могла бы просто творить, ничего не ожидая взамен, просто любить тех, кто рядом, не требуя от них быть кем-то еще…
— Ну, этим ты спокойно занималась и без того. Что же до вечного счастья и созерцания, кажется, примерно это и предполагается по программе в местах, подобных этому. Так что реализации данного запроса тебе должно хватить с лихвой.
— Значит, это и правда теперь навсегда?
— А тебе бы хотелось?

Вдалеке гулко бьет колокол, его мерные удары приносит в своих теплых ладонях летящий от заката ветер. Затронутые порывом, яблони качают ветвями, усеянными золотисто-янтарными плодами. Один, сорвавшись, падает в густую траву совсем близко от нас – только руку протянуть. Я беру яблоко в ладонь, подношу ближе к лицу. Тонкая кожура словно светится изнутри, источая медвяный аромат. Зажмуриваюсь и подношу к губам.
Над поляной колокольцами звенит смех.
— Здесь все кажется таким реальным…
— Оно таким и является. Думала, яблоко исчезнет? Или я? Или весь Остров? Не надейся, милая.
— Но если это все – реально, что же тогда было там?
— Если ты не перестанешь задавать вопросы, на которые и так знаешь ответы, я решу, что ты кокетничаешь, напрашиваюсь на проявления вежливого любопытства, чтобы блеснуть эрудицией. Ответь сама.

Все же поднимаюсь с травы, пересаживаюсь к нему спиной, откидываю голову на плечо. По глубокому вечернему небу мягко плывут золотые облака, закручиваясь в спирали там, где их пронзает мой взгляд.

— Знаешь, когда там в очередной раз все летело в тартарары, я решила придумать себе объяснение всего мироздания сразу. Причем от переедании пафоса хотелось найти какое-нибудь предельно просто и доброе, без рая, ада и воздаяния. И чтобы обязательно гарантированно хороший финал для всех. Так вот, мне в тот момент пришло сравнение с ролевыми играми. Кто-то хочет отыграть идеального героя, кто-то злодея, кто-то сознательно выбирает страдания, лишения, проблемы. Чтобы было о чем играть. И я подумала, что было бы здорово однажды собраться всеми, с кем был связан радостью, болью, потерями, обещаниями. С теми, кто предал, с теми, кто спас, кто строил с тобой вместе эту историю, и сказать, глядя в улыбающиеся глаза: «А помнишь, как мы тогда… Здорово ведь отыграли!»…

Вздыхает, зарываясь лицом в волосы.

— Можно я обойдусь без пошлого «ты не поверишь…»? Скажу только, что нас и правда уже ждут. Там котел над очагом исходит паром и хлеб почти дошел. Только сперва досмотрим закат… Мне очень давно хотелось увидеть его вместе с тобой, а было все не до того. По роли не полагалось…

10:50 

Итак, если свет, который в тебе, есть тьма, то какова же тьма? (Мф. 6, 22-23)

Есть в каждой нравственной системе
идея, общая для всех:
нельзя и с теми быть, и с теми,
не предавая тех и тех.

И.М. Губерман

Мне всегда казалось, что обостренность вопроса полярности трансцендентных сил мироздания – признак подросткового типа мышления. У детей в этом плане все просто: зло – плохое, добро – хорошее, поэтому второе неизменно побеждает первое. И никаких размышлений о «скелетах в шкафу» у доброго рыцаря или сложном детстве темного мага. «И друзей успокоив и ближних любя, мы на роли героев вводили себя».

Взрослея (вернее, подвергаясь воспитанию) ребенок узнает, что «хорошо» и «плохо» — понятия не настолько стабильные. То, что для него входит в понятие «хорошо/приятно/радостно», другими может оцениваться отрицательно. С этого момента начинается когнитивный диссонанс и построение «богатого внутреннего мира». Все еще веря в идею о том, что хорошим должно быть хорошо, а плохим плохо, ребенок вдруг обнаруживает, что его собственное место на этой шкале не столь однозначно, как ему бы хотелось.

Столкновение собственных желаний и привнесенных извне этико-эстетических постулатов создает необходимость найти новую точку внутреннего равновесия. Дотянуться до идеала становится сложно. И в этот момент приходит идея о том, что идеал – не обязателен. Не находя в себе сил тянуться вверх, человек просто понижает планку. Здесь и возникает идея тернера «Свет-Тьма-Равновесие», получившая к настоящему моменту совершенно беспрецедентное место в художественно-нравственной системе западной цивилизации. Стоит уточнить, что говоря о возрастном типе сознания, мы имеем возможность рассматривать не только отдельных людей, но и цивилизацию в целом. Ведь и у нее было свое «детство», когда понятия «зло» и «добро» были возведены в ранг абсолютных. Взращенная на идеях христианства, она представляла мир, как площадку борьбы двух диаметрально противоположных по своей природе сил.

Движение к перелому, как и в случае с ребенком, так и в случае с цивилизации было вызвано двумя факторами: столкновением внутренних желаний и внешних законов, и разочарованием в конкретных представителях «добра и света». Потому что оказалась, что жить в человеческом мире и не подвергать сомнению соответствие им невозможно. Совершенно любой благой поступок можно истолковать и как проявление высокого героизма, и как подлость или корысть. И здесь возник вопрос о том, чего ради следовать указаниям тех, кто сам не соответствует заявленной планке. Вместо необходимости тянуться к невозможному, возникло желание оправдать себя, помноженное на идеи гуманизма и приятия. И апофеозом реализации этой идеи стало возникновение образа «страдающего зла». Человечность стала приписываться не только «добру», оказывающемуся слабее и ниже своих идеалов, но и «злу», в мотивах которого стали находить качества понятные, приемлемые и даже благородные. «Ибо ничто не является злом изначально». От сложных внутренних мотивов персонажей романтизма, наделявшего своих героев богатым внутренним миром, полным противоречивых мотивов (вспомним Клода Фроло Виктора Гюго или Бриана де Буагильбера Вальтера Скота), до литературы декаданса, прямо воспевающей «эстетику упадка», где оправданием любого морального устройства служит красота. Восприятие мира бинарным, усредненным, не имеющим крайних точек, стало признаком интеллектуальности. Мы оказались в среде, где уже нельзя дать человеческому поступку однозначную оценку, не получив при этом обратного обвинения в излишней идеалистичности или вовсе пошлости. Семантика образов изменилась диаметрально. От «Демона» Лермонтова, через «Дориана Грея» Уайлда, к современному романтизму, где рядом с инфантильным или фанатичным «добром», возвышаясь над ним, стоит образ антигероя, в котором то, что раньше считалось низостью, стало зваться «свободой быть самим собой».


14:54 

В болезни есть и светлая составляющая – спать и видеть сны. Через них простая до банальности реальность прорастает причудливыми узорами, стылыми сказками на зацелованном декабрьским морозом окне.

По телу пробегают волны жара. Внутри под ребрами поселилась маленькая шершавая на ощупь боль. Я сплю и вижу, что я – ракушка на дне теплой южной реки, в том месте, где смешивается горечь пресной воды и соль морской, и бегущие на встречу друг другу волны выводят на песке ребристые узоры, точно такие, что украшают мои светлые створки. Боль во мне – маленькая твердая песчинка, она беспокойно ворочается и колет нежную сердцевину. Я обнимаю ее белоснежными колыбельными и серебристыми сказками, я кутаю ее слой за слоем в перламутровые объятия собственных снов. И она меняется, становясь гладким, бледно мерцающим солнцем. Она перестает быть мне чужеродной, напротив, начинает казаться, что только в ней и есть мой смысл. Мне уже горько представить, что ее может не стать, мне стала дорога не она сама, мне дорого то волшебство, что родилось во мне благодаря ей. И я засыпаю глубже.

Сквозь сон ощущаю, как под кожей ворочается колкий озноб. Я вижу себя деревом на берегу зимней реки. Под иссиня-белый панцирем льда я чувствую, как текут ее сонные, неторопливые, темные воды, и, затаив дыхание, дремлют глубоко на дне серебристые рыбы. Им снится весна.
Кожами моя сейчас тверже обычного, она не ощущает ни уколов обозленного мороза, ни слабой ласки бледного зимнего солнца; она – панцирь, оберегающий мягкую сердцевину. Там, под слоем промёрзшей коры, почти неощутимо течет от корней к кроне живительный сок. Мороз лишь едва тревожит его, и я рада суровой ласке озноба, ведь он касается во мне того, что и есть суть – жизнь, объятая дремотой до своего часа.

Мне снится светлый замок в горах, гулкий стук моих шагов, как пульс в висках, отражается от его сабо мерцающих стен, теряясь в высоких сводах бесчисленных залов. Мне снится белоснежная степь, темнеющий лес впереди и я, бегущая среди светлого покрова. Снег блестит на серебристо-черной шерсти, щекочет узкий острый нос и колет подушечки лап. Мне снюсь я сама на чьей-то теплой ладони, глядящая сквозь синие пальцы на голубой, бледно мерцающий, похожий на елочную игрушку, шар. И почему-то мне кажется, что еще миг, и я проснусь по-настоящему…

Но, открыв глаза, я вижу мягкий золотой свет послеполуденного солнца. Пахнет медом и травами. За окном приглушенно урчит, как мохнатый сонный зверь, укрытый снегом город – еще один из моих снов.


16:00 

Мой круг общения опять плавно переместился в стройное местрочье печатных текстов, уютно расположившихся между книжных страниц или в тихом мерцании монитора. Я, наверное, уже лет 10 не читала столько просто для себя. Годы, посвященные филологическому факультету, в полной мере в расчет идти не могу: там чтение было не самоцелью, и наполняло мои будни почти столь же величественно-рутинно, как наполняют часы богослужения будни мелкого жрица какого-нибудь некогда могучего, но теперь угасающего культа.

И все же филфак, с его дотошным, почти анатомическим вниманием к текстам, подкрепленный опытом прошлых лет, где любимой практикой в многообразных встречах с людьми было выискивание второго и более смыслом, оставили свои отпечатки на восприятии. Теперь за текстом стоит не только его собственное содержание – явное и более потаенное, которое не всегда знает даже сам автор, но и фигура самого автора. Вторым вниманием вижу, как сидит передо мной мой собеседник. Комната, окружающая нас, погружена в густой полумрак, разгоняемый лишь светом единственной свечи в темном кованом подсвечнике, стоящем на гладкой поверхности круглого деревянного стола. Книга покоится в руках своего создателя, мерно шелестят страницы, пространство заполняет голос – когда низкий, бархатистый и глубокий, когда высокий, звонкий, почти юный… Порой даже не один. Я сижу, прикрыв глаза, и смотрю истории, разворачивающиеся перед моим внутренним взором. Изредка, когда мой собеседник особенно горячо увлечен свое историей и совсем забывает обо мне, я украдкой смотрю на него, порой с усилим, а порой и невольно угадывая его собственные тайны за стройной чередой вымыслов.
С некоторых пор это стало приятной приправой к разнообразию литературной кухни.

У этих двоих любимые герои – взрослый мужчина со старой тайной, пахнущей острым монохромным цветочным ароматом, и девушка со сложным детством и самоотверженной, но в итоге безответной любовью. Сейчас они кажутся почти ровесниками, почти четверть века счастливого союза – литературного и человеческого – сделали их неуловимо похожими. Но во мне борются любопытство и неловкостью от того, что за первыми их историями, пусть и укрытыми мастерской рукой в яркие одежды антуража и сюжета, прячется в полутени такая живая реальность, что приходится в смущении отводить глаза.

А его встретила случайно. Книга легла в руки как напоминание о том, что детские истории сейчас лучше и глубже взрослых, поскольку писать их приходится с большей ответственностью. «Сказки заколдованного замка»… За немного наивным, но щемяще искренним названием живой слог, искристый как родник в лесной чаще. «Где-нибудь далеко на Востоке — на загадочных Трясущихся Островах — местные воины-масураи немедленно распороли бы себе животы специальными кинжалами, не вынеся позора. И капитан их вполне понимал. Но он был начальником стражи, поэтому не мог позволить принцессе остаться без охраны». И лицо моего собеседника – худое, чуть осунувшееся, наверное, доброе… Мне вспомнились высокие заграждения из мешков с песком, хмурые лица людей в форме и напряженная тишина, как перед грозой, лежавшая на всем протяжении нашей тогдашней дороги… Книга совсем новая. Как это – пройти через такое, а потом писать детские сказки?

Мне вспоминаются слова горинского Мюнхгаузена:
«В свое время Сократ мне сказал: "Женись. Попадется хорошая жена – станешь счастливым. Плохая – станешь философом"».

Барону везло с друзьями и собеседниками: он мог беседовать с Сократом и переписываться с Шекспиром. Мне повезло не меньше – летчики и медиевисты, врачи и богословы, философы и путешественники – мой круг общения состоит из людей прекраснейших и умнейших. Я бесконечна признательна им за возможность нашего знакомства и наших бесед. Они для меня больше, чем авторы – живые люди, и встречи наши мне видятся вполне реальными, не взирая на разделяющие нас время и пространство. В самом деле, может ли подобная мелочь беспокоить двух людей, в точности знающей о том, что всякая граница – относительна?

Я жалею только об одно – все реже встречаются мне новые лица…



14:39 

Молочный мрамор колонны еще хранит тепло ушедшего солнца, хотя от заката прошло несколько долгих часов. Сейчас, в свете звезд листья резного плюща кажутся опаловыми, словно сияющими изнутри. Мне никак не привыкнуть к этой ноте несхожести – в языке, архитектуре, самом образе мысли… В моей матери кровь того же народа, но как далеко легли друг от друга наши пути. И горькое это несходство каждый раз тревожит память, поднимая со дна картины, которых бы мне лучше не видеть никогда. Где отблески пламени на мечах горят каплями крови, а канаты белокрылых кораблей стонут под натиском внезапно налетевшего ветра. Где свет звезд стал острым, как сколы льда…

Мягкий шелест ткани за спиной, словно тихий шепот приветствия. Особая эта вежливость: чувствуя голос моей памяти предупреждать о своем появлении раньше, чем прикасаться мыслью к феа.

— Я не потревожу, госпожа? Если ты ищешь уединения…
— Напротив, сейчас я особенно рада прервать его, otorno.

Тень улыбки касается губ, в глазах вспыхивают искры смеха. Словно это удачная детская шалость, придуманная на двоих. Нарушение запрета слишком осмотрительных родителей, а не королевского указа. «Отныне да не услышат уши мои наречия тех, кто пролил кровь наших братьев в Альквалондэ. Покуда я правитель этого края, не звучать ему в моих землях! Каждый, кто заговорит на нем, каждый, кто ответит на нем, будет причислен к убийцам и предателям».

«Не страшно ли тебе подле той, что причислена к убийцам, otorno?»

Словно мелкие иглы касаются ладоней – летит от севера холодный полуночный ветер. С легким вздохом подходит ближе, кутая в полы серебристого плаща. Я лопатками чувствую биение сердца. Лишь сейчас понимаю, что сильнее любой клятвы, способной связать нас, этот покой, рожденный его близостью. Проклятье выжгло на каждом из нас почти зримую печать, она все жжет самое беззащитное место между лопатками, притягивая все стрелы, даже те, что были предназначены не нам. Нам невозможно их избежать, разве только отсрочить. И сейчас, когда ты стоишь за спиной, otorno, я впервые чувствую себя в безопасности.

Там, на оставленном берегу, мы привыкли считать себя высшими среди Детей, теми, кто видел Свет Древ, теми, кто постигал искусства этого мира от самих Стихий. Были ли нам присущи эти мысли изначально, или же Он посеял их в наших сердцах – теперь это уже не имеет значения. Лишь сейчас мне открылось иное. Менегрот, не уступающий в своем величии нашим городам, его творцы, нашедшие свою грань искусства, иную, чем наша, но от того не менее достойную. Его воины, что все эти века были оплотом и опорой Смертных берегов. Те, что сами постигли науку боя. Для нас мечи тогда стали лишь одной из форм искусства. Мы не понимали тогда, чья воля вложила в нас их замысел. И никогда нам не уйти от того, что впервые мы обнажили их против родни. Но под этими звездами давно уже звучит песнь рождающихся из кузнечного горна клинков, их судьба иная. И, видит небо, если однажды им будет суждено оказаться поднятыми против эльдар, в том будет наша вина.

Мне неведом узор, что ткет владычица Вайра, я не знаю, каким будет конец. Но сейчас, чувствуя, как окутывает меня твое тепло, otorno, я понимаю, о чем говорил Государь. «Ибо если мы воистину Эрухини, Дети Единого, Он не позволит лишить Себя Своего достояния - не позволит ни Врагу, ни даже нам самим ». Ибо среди потерь мне суждено было обрести то, что казалось утерянным навеки.


записки на обрывках тишины

главная