• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
18:07 

Мабон… Тихо звенят капли холодной росы на тонких нитях паутины, горчит предрассветный туман, ворочается по оврагам и низинам, медленный и неторопливый, как огромный сонный зверь. Осенний лес зябко ежится, укрывается пестрой парчой опавших листьев, ожидая суровую зиму. Медленно ступает по нему Король, венец его — рябина и клен, в кубке его пряное вино последнего долгого дня.

Мабон… Дни щедрости, дни радости… Не ищи одиночества сегодня, не слушай зова тихого осеннего озера, студеных лесных ключей! Коснешься ее, отдашь себя суровой ласке темной воды, и сердце навсегда утратит покой, глаза обретут иное зрение, и слух твой станет внимать иному зову. Такому не будет места среди людей… Тосковать ему по другому дому, ждать, когда распахнутся незримые двери Самайна, и иные чертоги примут ставшего чужим миру…

Изобильны последние долгие дни, плещется в кубках хмельное веселье. Последние дары приносит осень. Раздели их с теми, кем дорожишь. Пусть взовьются к небу золотые языки живого пламени, поплывет по кругу чаша пряного вина, преломится над огнем свежий хлеб. До зари сегодня гореть свечам, звенеть смеху. Льется музыка, зовет прочь от забот – окунуться в танец, отпустить себя. Протяни ладонь, позволь другим рукам согреть озябшие пальцы. Холодный ветер пророчит суровую зиму, так что с того? Ярче сияет пламя, сердце вбирает его жар, чтобы сохранить до самой весны.

14:25 

Приводя в порядок святая святых любого интеллигентного дома (замка\пещеры\юрты(нужное подчеркнуть)), рассадник философии и кулуарщины -- кухню, уткнулась взглядом в пожелтевший от пережитых приключений листок бумаги. Ознакомившись с содержание гордо водрузила данный манускрипт в центр холодильника. Дело в том, что за всю мою жизнь, вряд ли мне доводилось (и еще доведется) встречать столь точную и подробную инструкцию по эксплуатации... меня.

До места, где проходили маневры, мы добирались последними, с задержкой от заявленного времени, кажется, минут на 40... Спасибо Глебу, спокойно и ровно ведшему группу, и Арсению неспокойно и радостно скрасившему весьма продолжительный маршрут. Мне казалось тогда, после бессонной ночи, что я ни при каком ветре уже не буду способна отличить сокола от цапли.

(Милая, помнишь, я ведь пыталась тебе сказать тогда, что мне мешают спать сны; что это совсем не нормально, когда человек просыпается оттого, что в его голове один подросток орет на другого за то, что ему к маневрам костюм пошить не успели...)

Видимо автопилот был настолько суров, что на словах "Пойдем, мне тебе вещи нужно отдать" за мной вместо одного человека двинулась сразу толпа людей, уверенных, что именно я должна их проводить к искомому светлому будущему. Странно ли, что на спасительный вопрос Лорда "Ты техом или ребенком?" я от всех глубин души выпалила "Техом" и рванула, пока не ускользнула из рук спасительная нить, в сторону "замаскированного" канатом лагеря. Потом уже оказалось, что ни костюма, ни задания для меня толком нет. Но награда превзошла ожидания: лежать на суконном плаще в своей, отсеченной от мироздания непроходимыми болотами, локации, слушать тихую музыку в плеере и смотреть, как облака над головой закручиваются в тугую спираль там, куда прямым лучом устремлен взгляд.

Уже после развернуть сложенный вчетверо листок со шпаргалкой, перечитать инструкции и посмеяться от души. Я, пожалуй, оставлю их здесь в полном объеме, на случай, если кому-то не повезет остаться со мной наедине без опытного дрессировщика.


Для приручения ___(Грифона)___ нужно участие всех пришедших.

-- Оставить оружие, всем отрядом на цыпочках подойти к созданию, взяться за руки и обойти вокруг хороводом 3 раза в одну сторону и 3 в другую.

--Все время, пока подходят и хороводом ходят, надо петь колыбельную, чтоб утихомирить дикий нрав твари.

--Если тварь лютует и не приручается, поднять на руки и покачать.



10:21 

… Судьбу приворожить так просто нельзя. Ее чувствуют, кроят сами, где-то делают выбор, шагая по назначенному. Для того, чтобы быть рядом, дать слово — не нужны травы, приманки — это просто фарс. Судьбу не стоит злить, играться с ней.

… фарс — да, но не совсем. По сути это все не важно — пустая формальность, все может быть иным, но... За каждым движение — будь то слова песни, сплетение нитей, или рисунок на песке — не важно, стоит живое движение души.
Обязательство — не в притянутых обстоятельствах, данное слово — не залог того, что дальше будет все хорошо, наоборот. Слово — это обязательство не отступить, когда сменятся обстоятельства, когда принятое решение станет невыгодным. Но это и знание того, что не отступишь ни ты сам, ни тот, кто дал слово прикрывать спину.
А остальное... по сути — не так уж и важно.



14:29 

Не писала, наверное, уже около года. У меня в принципе с поэзией странные отношения... Но вызов есть вызов, а любовь есть любовь. Даже если она обращена пополам к вымышленному миру и ушедшему в небо чуть меньше века назад улыбчивому филологу и поэту, безнадежно влюбленному в цыганскую тоску родной Испании...

Девушка кличет ветер
Семью его именами.
Кутает белые плечи
Серебряный саван тумана.
Луна озирается хмуро,
Прохладой ночной пресытясь,
И бледные блики струятся
С неведомых горних высей.
Городу все не спится,
Он, летнею ночью пьяный,
Бросает сердца людские
В узорные чаши фонтанов.
Судьба из колоды тянет
Карты, крапленые снами.
На узкой руке цыганской
Перстни блестят замками.
Ветер пах солью и мятой.
Луна от слез поседела.
Она у перил стояла,
Кутая в сумерки тело.
Судьба раскинула карты,
Блестя серебром браслетов.
Отданы нити жизни
Воле ночного ветра.
А ночь была тихой и кроткой,
Ночь была голубиной.
В глазах у города стыли
Отравленные рубины.
Манистой на дно колодца
Ложится девичье сердце.
В ладонях цыганки тает
Серебряный лед созвездий...


11:51 

Два года назад, оставшись наедине с самой собой, пока вокруг менялись обстоятельства и окружение, я много думала о своем внутреннем ребенке. Той девочке, что впервые взахлеб читала саги Толкина и Сапковского, видя наяву, как за очертаниями привычного мира проступает совсем другая, незнакомая раньше, но отчего-то очень близкая реальность. Девушки, мечтавшей о прикосновении к Легенде. Умевшей увидеть в городском парке древний зачарованный лес, а в вываренных в чае листах пергаменты древних рукописей.

Тогда так вышло, что этот ребенок оказался очень одинок, и заботу о ней – все еще живущей во мне через годы – пришлось взять на себя, что, по правде сказать, следовало сделать с самого начала. Не всегда умея радоваться настоящему моменту, я приносила свои радости ей – цветные фонари и долгие прогулки, путешествия и разговоры, книги и планы – все то, что тогда было уже привычным мне, но оставалось мечтой для нее. И через годы приходил отсвет ее радости.

Прошло время, я задумалась о другой. Той, что через тонкую кисею еще предстоящих дней, смотрит светлым, чуть усталым и проницательным взглядом на суетные волны моего сегодня, со смесью снисходительности и нежности оценивая мои чаянья и мечты.

И мне отчаянно захотелось подарить что-то ей. Через годы прийти и сказать: «Ты не зря старалась, не зря была сильной, не зря прощала мне слабости». Я знаю, что через мою сегодняшнюю боль в перенапряженных мышцах ее тело станет тоньше и грациознее, через мою усталость от пока непонятных книг ее речь приобретет глубину и легкость, через мое умение сдержать себя в руках сейчас родится ее покой.

Несколько лет назад мне попался рассказ, чуть грустный, немного наивный и очень нежный, как полагается сказкам для повзрослевших девочек. Об идеальном возрасте, литературных мечтах и умении говорить с собой через годы. О взаимных подарках себе через прошлое и будущее. О символе, который знаменует такие встречи, на поиск которого у героини ушли годы. Мне тогда очень захотелось, чтобы ей не пришлось искать, ждать, терять что-то, чтобы в итоге увидеть себя такой, какой, как ей кажется, хотелось бы оказаться мне. Оттого уже сейчас в окружении появляются ее предметы –лучи утреннего солнца играют на гранях белых камней, украшающих черную подвеску-звезду, в комнате пахнет терпкой сиренью. И из глубины маленького настольного зеркала блестят порой как обещание и награда лукавые и мудрые глаза, в обрамлении едва заметной сеточки морщин, тех, что по праву и наяву появятся там еще так нескоро.

19:25 

Расставляя книги в новый книжный шкаф, поймала себя на мысли, что делаю это с дипломатической дотошностью опытной хозяйки пятничных салонов: мои знакомые – слишком разнообразные люди, чтобы позволить себе исключительно тематически встречи, к тому же из исключительно разных кругов, так что неосмотрительное расположение их рядом можем привести к досадным конфузам и заметно испортить вечер.
Сейчас с любовью мастера, впервые смотрящего на свое завершенное творение, созерцаю этих господ, удобно расположившихся в нишах темного дерева.

Беззаботно сияет огненно-рыжим глянцем корешков Фрай – он легкий и веселый собеседник, к тому же весьма тепло принимаемый в свете. И пусть кому-то он может показаться чуть поверхностным, зато с ним легко ужиться. Я тепло улыбаюсь старому другу, в очередной раз думая, что за этой беззаботностью редко кто видит глубокие черные тени; для большинства они – приятный контраст к общему фону. Рядом с ним, с едва заметной настороженностью, свойственной гостям, еще не привыкшим к обществу, расположилась «Мама шамана». Она здесь недавно, но что-то мне подсказывает, что в компанию она вольется легко.

По другую сторону от веселого ценителя камры и тонкой литературной игры занял свое место чуть задумчивый серб – один из отцов постмодернизма и магического реализма. Здесь же чуть вальяжно расположился господин Эко – медиевист, переводчик, тонкий знаток скрытых смыслов и явных контекстов. За эту немного шумную компанию, ценителей шуток на грани допустимого, и красоты на грани неприглядности, я спокойна: знакомы не первое десятилетие, им явно есть что друг другу сказать, и о чем вместе помолчать.
Рядом чуть сдержано и отстранено устроился Пелевин; он уже который год держится чуть обособлено от этой компании, но мы, как и прежде, друг другу рады, хотя и не часто это показываем.

Улыбчивый оксфордский профессор, знаток языков и фольклора, демиург иного мира, давно и по праву занимает особенно почетное место. К сожалению, как и прежде, предоставить ему исключительно личное пространство я не могу. Однако искренне хочу верить, что компания придется ему по душе. Здесь еще двое: юклидский фантаст, восславивший единорогов и янтарь, и польский прозаик, обессмертивший сирень и крыжовник. Хотя любовь к единорогам, пожалуй, — их общая черта. Оба готовы посостязаться в масштабности и убедительности созданных ими миров, равно как и в монументальности своих трудов, с почтенным Профессором.

Рядом чуть вычурно устроились сборники средневековых мифов и легенд, научно-популярные труды по медиевистике и европейские сказки – достойная компания тому, кто своей целью видел создание истинной английской мифологии.

В стороне расположилось еще два круга, порой бросающие на отцов фэнтези то любопытствующие, то слегка ревнивые взгляды. В первом явными лидерами и заводилами служат два харьковских писателя, давно и уютно делящих один псевдоним. Рядом с ними приютилась семейная пара – еще один дуэт, полноправные коллеги вышеназванных господ и по литературному цеху, и по географической alma mater. Прочие здесь – желанные гости, по разным причинам еще не успевшие, или не пожелавшие стяжать себе громкой литературной славы.

Другой круг и в одаренности, и в литературных вкусах подобен первому, разве что за одним отличием: эти господа жили по другую сторону океана и творили на языке авантюристов и романтиков Нового Света. Чуть меньше литературной игры, чуть больше подробностей на грани экшена и анатомии, но и этих господ я всегда рада видеть у себя.

Немного в отдалении расположились рядом беззаботный пилот, не знающий границ ни в пространстве, ни во времени с того момента, как пролег над Вечностью его сияющий мост, и российский философ греко-армянских корней, всю жизнь стоивший собственный путь.

Эта компания – самая тесная. Я сомневаюсь, что им столь же уютно в обществе друг друга, как и описанным выше, но за годы, что их размещают рядом, эти гиганты мысли и слова, думается мне, уже успели привыкнуть друг к другу. К тому же величина их гения плохо сочетается с конфликтностью характера. Здесь и французский летчик, всю жизнь горевший этой суровой и жертвенной любовью не к людям – к Человеку, и калифорнийский певец «красной крови», и британский разведчик, писатель и драматург, и сын профессора Киевской духовной академии, говоривший об известных врачах и неизвестных пророках. И многие другие.

Я с любовью оглядываю эту пеструю, такую непохожую великосветскую компанию, и в очередной раз, как и многие годы до того, с легким поклоном хозяйки вечера приветствую их, тех, без кого не мыслю себя, тех, с чьего присутствия рядом и начинается мой настоящий Дом.


16:18 

Ноябрь... Приглушенные цвета и терпкая горечь — кофе с молоком. Туманная серая завеса над миром не морось — тонкий полог, отделяющий один мир от другого. Она всегда есть, но лишь в эти горькие и строгие дни предзимья становится настолько чуткой и осязаемой, что кажется стоит протянуть руку, отдернуть ее, как выцветший рисунок камина в каморке папы Карло, и откроется другой мир.

Там в угловом доме на улице Правды притаилось небольшое кафе. Оранжевый свет настольных ламп разгоняет назойливый полумрак дождливого дня нашей Венеции, пахнет кофе и терпким дымом. Я вхожу, отряхивая капли одежды, ты поднимаешь взгляд от стола, улыбаешься одними глазами — лукавыми и мудрыми, как у суфийского шейха. И в узорной тишине этого дня, полной только шума воды за окном и приглушенного гудения кофемашины, тонут и растворяются, как рафинад в чашке, все иные миры и реальности.


19:28 

Соуэн... Врата Зимы. Белая завеса снега, укрывает темное золото опавшей листвы – фатой ли, саваном? Тяжелые, пышные хлопья, нервный, неровный ритм, то яростно-быстрый, то замедляющийся почти до неподвижности – как танец, как пульс.

Звенит над миром ночь межвременья, серебряными бубенцами, вплетёнными в косы дочерей Холмов, звонкими охотничьими рогами яснооких всадников, подковами ледогривых коней Дикой охоты. И сердце полнится жаждой живого огня, что отогреет замершие пальцы, озарит усталые лица, сделав их черты острее и строже, обнажив то потаенное, что сокрыто за пеленой серых дней. Каждому из нас свое: тебе, странник, – тревожное пламя лесного костра, одиночество и надежда; мне – трепет свечи, светлая грусть и память – золотой лепесток огня на открытом окне.

И горчит на губах золотой хмель – кубок мой полон терпкой влагой волшебства. Я поднимаю его за каждого, кто хоть однажды сумел стать собой, с кем мы плечом к плечу поныне стоим, охраняя последний Рубеж.


14:39 

Набегающая волна, крик чайки над скалистым утесом, рубин Солнца, опускающийся за горизонт...

"И говорят эльдары, что из всех четырех стихий только вода сохранила эхо музыки айнуров; и все еще прислушиваются потомки Илуватара к голосу моря, сами не зная, что же должны они услышать"...

Две серебристые ленты пути, стук колес и шорох гальки. Ветер пахнет солью и звездами. В приоткрытое окно Луна нашептывает сны о иных берегах, где мерцает жемчугом волна, качающая белоснежные лебяжьи корабли, и на мелкой гальке остаются влажные следы узких стоп босоногого принца с волосами, цвета рассветного золота...

Дорога домой длинной в жизнь...

14:57 

Раскаленное солнце середины лета. Дом напоминает эскиз к картине, иллюстрирующей чулан безумного волшебника: мечи, посохи, робы, колбы, сухие травы, звонкие колокольчики и парящий надо всем этим феникс.

А мне вдруг так отчаянно захотелось отстирать кеды с совами, дополнить их шифоновым платьем и улицами Венеции или Парижа. Где вода каналов похожа на бутылочное стекло, а зной совсем иной: звонкий и хрусткий, как карамель, которой украшают белые фаянсовые чашки с обжигающе горячим кофе, укутанным снежной шапкой облаков.
Жить, день за днем все сильнее влюбляясь в этот город, полный шума, туристов и волшебства. Город -- детскую шкатулку, где под резной крышкой обитают, сокрытые до времени сюрпризы.
Стать легконогой золотоглазой тенью среди бесчисленных дворцов и парков. Облюбовать себе маленькую мансарду, где будет вечно пахнуть кофе, красками и книгами. Распахивать на закате окна, выбираться на крышу и долго сидеть в тишине, ведя неспешный, никогда не надоедающий разговор с Городом, у которого в запасе столько историй, куда как больше, чем нужно для одной человеческой жизни...



16:17 

Я не люблю ее. Она меня бесит. Я знаю ее насквозь, я вижу ее всю – от способа мысли, от событий, повлиявших на ее взгляды, до мелких черточек, вроде привычки покусывать в задумчивости ноготь большого пальца. Мне знакомы изнутри слишком многие вехи ее биографии. Я знаю, что значит "цвет свежего каштана", вижу, как одновременно можно быть рыжей, каштановой и золотистой. Ее страхи, надежды, воспоминания... Смешливость, улыбчивость, открытость. У самых близких мне женщин всегда одни черты – неуклонный характер, слишком сложный, чтобы с ним ужиться, мужчинам рядом с ними сложно от их несгибаемости. У моих подруг, которые как и ей были мне нужнее мужчин, гипотетически способных между нами встать.

Я слишком хорошо ее знаю. В каждом повороте повествования, спрашивая себя ни о том, как бы я хотела поступить, но о том, как бы поступила на самом деле, я вижу, как мы сближаемся, неотвратимо совпадая, как лепесток боярышника, медленно падающий в канал, совпадает со своим отражением в темной воде и становится неотличим.

Впервые читая Сагу я думала, что знаю, кем буду на ее страницах. В те годы мне легко было казаться себе равной этим золотистоволосым девушкам с пламенным сердцем, остававшимся вечной тенью на фоне предназначенной их возлюбленному дочери Старшей крови. Эсси для меня стояла в одном ряду с Эовин, и даже разница в лютне и мече в их руках не добавляла им хоть какого-то различия.

Чтобы быть ими нужно быть чище. Нужно быть проще, односторонее и глубже, как это умеет только Легенда. В наше время ироничность, умение видеть во всем неоднозначность, бросать тень на светлое, находить светлые порывы в темных проявлениях, стала признаком интеллектуальности и полноценности личности. Я научилась этому, и теперь планка легенды от меня далеко, до нее не хватает этой упрямой, упертой чистоты, этой недопустимой для взрослого и образованного человека бескомпромиссности.

Я знаю, чьи черты приобрела бы в той истории, и оттого не люблю ее вдвойне...


– Ты слышала, Трисс?
– Прости меня, – глухо сказала Трисс Меригольд. – Прости, Йеннифэр.
– О нет, Трисс. Никогда.


12:43 

Закатный свет лился сквозь широкие окна, преломляясь в прозрачных витражных стеклах. Красное дерево стенных панелей казалось обагренным кровью.

Дышать было тяжело, сердце бешено колотилось о ребра, тело, казалось, звенело от недавнего напряжения. Она усилием воли успокоила дыхание и осторожно приблизилась к лежащему на полу мужчине. Запрокинутое лицо побелело, от каждого вздоха на его губах проступила кровавая пена, но глаза, подернутые дымкой боли, смотрели ясно и прямо.

-- Все кончено, да? Для меня теперь все кончено?

Слова давались ему с явным усилием. Она опустилась рядом с ним на пол, рукой отвела со лба герцога влажную от пота прядь цвета темного золота.

-- Зачем? Зачем ты это сделал?

-- Разве ты сама не понимаешь? Это не закончилось бы, пока жив один из нас…

Не сумев договорить, он зашелся тяжелым кашлем. Девушка осторожно подняла голову бастарда, положив ее себе на колени, рукавом отерла кровь с губ и подбородка.

-- Тебе лучше помолчать, кровотечение усиливается.

-- Не обманывай себя, в этот раз мне уже не выкарабкаться. Я и так слишком долго прожил в долг, пришло время его вернуть. Я не боюсь смерти… только… больно…

Судорога пробежала по лицу герцога. И вдруг она увидела его прежним – растерянным мальчишкой, беспомощно-смиренным перед лицом неотвратимо наступающих кошмаров.

-- Помнишь, я лежал тогда так же, положив голову на твои колени, а ты пела мне, и кошмары отступали… Я никогда не спал так глубоко и спокойно, как в те дни… Все эти годы ты снилась мне… знаешь, я был рад этим снам.

Герцог снова зашелся тяжелым хриплым кашлем, скрутившим судорогой тело, усилившим кровотечение. Из глаз бастарда потекли слезы, он прикусил губу, заглушая стон.

-- Не думал, что умирать так больно… Скверная рана, с такими уходят долго. Прошу, подари мне последний сон. Добей.

Девушка отрицательно показала головой. Осторожно, чтобы не потревожить лишним движением, развязала поясную сумку и достала из нее пузырек, выданный ей в первый вечер лекарем. «Одна капля – и он проспит до следующей ночи».
Вынув зубами плотную деревянную крышку, она поднесла пузырек к губам герцога и коротко скомандовала.

-- Пей. Станет легче, боль стихнет, и ты сможешь поспать...

Он судорожно сглотнул, и через несколько мгновений лицо его разладилось, а глаза затянулись пеленой.

-- Аэлирен…

-- Все будет хорошо. Спи…

-- Спой мне. Я боюсь уходить в темноте…

Она подняла взгляд на большое витражное окно: королевская роза горела изнутри, окрашенная багрянцем последних закатных лучей. И девушка запела. Слезы катились по ее щекам, но голос ни разу не дрогнул. Отражаясь от высоких арчатых сводов библиотеки, он звенел, заполняя собой предзакатную тишину.

«Спи. Я буду тенью за плечом твоим,
Я укрою тебя от всякого горя.
Спи-усни, мое сердце. Я буду рядом.
Мы вместе шагнем в царство снов,
Где нет горя и страха, только светлый покой…»

Она почувствовала, как отяжелело тело бастарда, как успокоившееся дыхание его стало ровным и легким, тока не затихло вовсе. Она подняла лицо на входную дверь и встретилась глазами с бардом. Он стоял, прислонившись плечом к дверному косяку и молча смотрел. Сложно было понять, как давно он уже здесь. Последние строчки застыли у нее на губах, отголосок оборвавшейся песни все еще звенел под сводами. Не сказав ни слова, Артаэд развернулся и пошел прочь.



15:17 

lock Доступ к записи ограничен

Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
16:04 

Ночное небо сверкает звездами — черный бархат Его мантии, расшитый нерукотворным жемчугом. Селение осталось позади, местный покой не тревожит ни его шум, ни суетливая яркость его огней. Далеко внизу мерно вздымается грудь моря, темные волны мягко касаются скал, оставляя на камнях сверкающие капли. Воздух пахнет полынью и солью.

Мелкий острый гравий чуть заметно впивается в кожу, но боли не причиняют, скорее напротив — есть что-то настоящее, искреннее в этом неудобстве... Чистое чувство духа, впервые ощутившего себя облеченным в плоть. Лежать раскинув руки, глядя, как вращается над головой бесценный звездный купол, слушать, как набегает с тихим шепотом волна...

В мире нет сейчас ничего, кроме звездного света, тихой песни дремлющего моря и тепла чужой руки, накрывшей мою ладонь.

"Говорят, что в тот самый час, когда Варда окончила свои труды (а были они долги), когда Мэнэльмакар впервые шагнул в небо, и синий пламень Хеллуина вспыхнул в тумане над гранью Мира, — в тот самый час пробудились Дети Земли, Перворожденные Илуватара. У озаренного звездами озера Куйвиэнэн, Вод Пробуждения, очнулись они ото сна; и, пока они — еще в молчании — жили у Куйвиэнэн, глаза их видели звезды, и звездный свет стал им милее всего, и впоследствии более всех валар почитали они Варду"...

— Представляешь, каково это — пробуждение? Еще миг назад тебя не было, ты не ощущал себя, не осознавал. И вот, ты открываешь глаза и видишь над собой сияющий алмазами небосвод. И ты понимаешь — ты есть. Может оттого они так полюбили звезды, что те напоминали им их самих? Разве сами мы — не россыпь звездных искр в Его ладони?

Молчание. Лишь теплые пальцы чуть сильнее сжимают руку. Мы молчим, чуть слышно поет море внизу. Я вслушиваюсь в его голос, и мне кажется, еще миг и я вспомню что-то очень важное...

— Ты научила меня этому миру. Без тебя его не станет. Ты ведешь меня по нему за руку, отпустишь ее — и некому станет вести...

— Когда наступит предел мира, когда покажется, что последняя надежда погасла, прошу, верни мне эту ночь. Сохрани ее для меня. Кто знает, будет ли у меня иная опора.

Время движется с неумолимостью стального маятника, рассекающего жизнь на "было" и "могло быть". Прошлое стало сборником легенд и снов, будущее сокрыто пеленой тумана. Мне довелось провожать за Грань погибших. Теперь я знаю, это совсем не так страшно, как провожать за нее живых. Тех, кто ушел, я возможно еще увижу однажды; те, кто изменился, потеряны навсегда. Но порой серая пелена городских будней раздвигается, словно пыльная театральная ширма, и я вижу вновь безлунную ночь середины лета, полную звездного света и шума волн. Я вижу двоих, вглядывающихся в нее — они и поныне там. И мягкое тепло Его прикосновения согревает сердце.

Не знаю, может это и есть эстель...


22:41 

lock Доступ к записи ограничен

Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
12:23 

Душа моя, я хочу написать сказку -- настоящую, живую, полную серебром луны, звоном звезд, шепотом зачарованных трав. Я хочу соткать ее узор, как ткут волшебные покрывала лебяжьи руки бессмертных дочерей сидов; сплести в одну путеводную нить твои тревоги и надежды. Из снов твоих как из белой бронзы выковать ожерелье и вплести в него хрусталь самых чистых грез, что прозрачнее родниковой воды.

Я хотела бы рассказать тебе о том, как уходили вслед за тонкостанными девами с глазами, полными светом звезд, зачарованные их красотой люди. Я хотела бы говорить с тобой о тех, чьи сердца могли вместить волшебство бессмертных земель, кому удавалось преодолеть свинцовые оковы рутины, косность собственной природы.

Колдовство Белтайна разлито в воздухе, ветер полон им наравне с ароматом цветущих деревьев. Поздней ночью, когда сон затихшего мира глубок и ровен, прислушайся к нему, и ты узнаешь в его песне мой голос. Это я ворожу, ища среди всех путей единственный верный -- тот, что откроет нам дорогу домой...


22:00 

Взгляни, antonyérë, плещется над миром победоносный стяг весеннего небосвода — серебро и лазурь. Мир сдался весне без боя. Ветер перебирает в ладонях драгоценные сокровища — нежные изумруды юной листвы, гордый малахит вечнозеленых ветвей, прозрачный перламутр облаков, темный топаз вод... Ты слышишь его зов? Не он ли мешает спать и тебе, вплетает в сны смутно знакомые образы. И ты просыпаешься среди ночи, словно откликнувшись чьему-то голосу, зовущему из глубины весенней ночи.

Скоро Белтайн, melin. Взметнутся к небу золотые костры, и за ними в след побежит по венам живой огонь — первородное волшебство, пламя, сродни тому, из которого родился этот мир. Разольется драгоценной росой серебро последнего весеннего полнолуния, притворяя в вино воду в праздничных кубках. И время, как древний змей, вновь совьется в кольцо. И шагнет в освященный праздничными фонарями круг Легенда... И вновь полетит за ликующим ветром знакомый мотив, устремляясь все выше — к самому звездному своду.

Его ли отголосок звенит сейчас, или только отзываются на случайное прикосновение медные колокольчики? Кто знает...

11:50 

Мягко блестит приглушенный свет, отражаясь в шелке картин,позолоченных корешках книг, разноцветных подвесных шарах, чуть колеблющихся, когда в открывшуюся дверь вместе с людьми входит ветер, звенит колокольчик над входом, ему вторит, приветствуя гостей, хрустальный собрат в соседней комнате. Медленно плывет над залом мотив: струны, барабаны и флейта.

Дом — это не место, обозначенное в пространстве цифровым контуром координат. Он — средоточие живых нитей, самый центр плетения. Он рождается там, где сходятся воедино связующие узлы звука, цвета, формы и памяти.

Когда-то давно я так искала лицо того, с кем у нас назначена встреча на этих перекрестках, в лицах прохожих и собственном неверном отражении, выхваченном светом фонаря, льющем янтарный поток на сумеречные улицы города, не устремленной в будущее мыслью, а скорее памятью сердца безошибочно улавливая знакомые черты в посторонней картине. Не важно, вела ли меня скука или надежда, но эта игра с осколками витража незаметно и исподволь оставляла в сердце уверенность, что встреча эта будет, одаряя покоем, позволявшим пережидать любые бури.

Сейчас так же ощупью, наугад — чувство, притаившимся на кончике пальцев, на пределе слуха, на границе зрения, я ищу признаки дома. Вот знакомо блеснул, отразив косой луч вечернего солнца, большой стеклянный сосуд, вот зазвенел, затихая, знакомый аккорд, и качнулся, вторя ему белоснежный ловец снов с хрустальной бусиной-сердцем...

Так шли домой бессмертные дети Янтарного королевства, движением воли меня мир вокруг, пока одна за другой привычные черты не вытеснят мороки Теней. Так возвращались в Холмы древние сиды, оставляя людям их собственный мир. Их стало больше с последнее время — истинных отблесков, среди иллюзии мира, словно приблизилась Грань.

И мысль эта приносит тишину, что светлее любой песни.

21:56 

Равнодушная трава резала руки, оставляя на ладонях тонкие алые росчерки, словно чертя новые линии судьбы. От реки поднимался холодный молочно-белый туман, пахнущий мятой и белой полынью. Драгоценная ночь весеннего полнолуния сияла над спящим миром, в ее серебристом свете окружающее теряло знакомые очертания, и невозможно было понять, что существует на самом деле, а что — лишь плод ее колдовства.

Он брел уже несколько часов; едва от горизонта поднялась луна, он поднялся с ложа, набросил на плечи плащ и, бросив последний взгляд на спящую, неслышной тенью скользнул за дверь. Дом, за долгое время привыкший к своему хозяину, не выдал его и сейчас — не скрипнула половица под мягким сапогом, не охнула протяжно кованая петля двери, он сам сковал ее когда-то. Дом чувствовал, что его покидают навсегда, но ничем не препятствовал этому.

Вдохнув холодный, пряный от разнотравья воздух майской ночи, Там Лин в последний раз огляделся вокруг, иным, ставшим уже чужим и отстраненным, взглядом осматривая привычный пейзаж. Мягко мерцали в свете луны кроны яблонь, белые цветы их казались созданными причудой ювелира-чародея драгоценными украшениями. Лепестки их светились, словно впитав лунный свет. Тихо пел струившийся между корней родник, нежным звоном вторили ему серебряные колокольчики, украшавшие раскидистые ветви. Он вспомнил, как своими руками творила она их, как украшала ими сад, и счастливый ее смех сливался с их голосами.
Белая дева озера, светлая госпожа, чей дар принес ему столько удач и бед. Недаром говорили людские легенды, что дары ее народа всегда обоюдо остры, и мало кому из смертных могут принести счастье. Рыцарь набросил на голову капюшон, поправил перевязь с мечом и шагнул прочь от порога.

Та же ночь летела над миром, когда он, потеряв всякую надежду, не ведая пути и цели, спустился к водам зачарованного озера. Она вняла его безмолвным мольбам, явив ценнейший из даров — меч, созданный искусным мастером ее народа. Светоносный клинок не знал поражения, возведя своего хозяина на вершину славы. Мальчишка, могли он тогда желать большего? Звенели трубы герольдов, ликовала восторженная толпа, а он, преклонив колено, стоял перед прекраснейшей из всех смертных дев, ощущая, как дрожат ее руки, держащие золотой венец, уготованный победителю.

Дженнет, светлая Дженнет... Водопад каштановых волос, тяжелыми волнами спадавших на хрупкие плечи, тонкое и гибкое как лоза тело, кожа, соперничавшая с королевскими шелками, глаза, разящие неотвратимее стали его клинка. Он помнил ее улыбку, когда она держала на руках их первенца, и воспоминание это жгло его сны, обращая их в кошмары...

Та же ночь сияла, до краев полная магией, как самым драгоценным из вин, пьяня и кружа голову. Ее колдовской хмель вливался в кровь, ласковый и неотвратимый, словно яд. На исходе пятнадцатого года, он шагнул в колдовской круг танцующих, принеся с собой драгоценный дар и собственное сердце, лишенное покоя. Ему казалось, сама ночь, что старше мира, смотрела на него глазами Озерной леди. И он сам не заметил, как колдовство ее взгляда захватило его, увлекло за собой, опутало грезой о нездешней жизни. Рука об руку покинули они то место, направившись вслед за взошедшим солнцем.

Новый дом обрели они. Золотым медом сияло дерево стен, и лучи заходящего солнца рисовали в его витражах узоры сказочных снов. Ветер полнился ароматом цветущих яблонь и звоном камыша. Она первой шагнула через порог, нежно касаясь рукой теплого дерева, словно приветствуя старого друга, а рыцарь вдруг увидел перед собой живую женщину из плоти и крови, давно уже перешагнувшую порог юности. Толстая коса спускалась на спину, светлые глаза с тонкими лучиками морщин светились теплом и заботой, и словно бы какой-то беспомощностью.

— Ты желал обрести дом. Таким было твое видение. Достойна ли его реальность?

Тогда он не смог понять этого, но к светлому покою, теплой волной окатившему его сердце, впервые примешался страх. Отступившее волшебство вдруг напугало его, словно неясный призрак коснулся груди, холодной чешуей кожи прильнув на мгновение к сердцу и замерев до времени в тишине. Она стала земной женщиной...

Ото дня ко дню, от луны к луне тревога росла в нем, словно болотная змея, все туже свивая кольца у сердца. Все тусклее становились его дни и холоднее ночи. Она стала чудесной хозяйкой, заботливой и нежной, ему оставалось только диву даваться, откуда ей были известны все нехитрые премудрости повседневной жизни. Зрели алые яблоки в их саду, тянулись, впитывая в себя свет солнца, золотые колосья пшеницы. Она сама собирала их, сама молола драгоценные зерна и месила хлеб, чесала жесткие льняные стебли, и ткала тонкое нежное полотно. В этой повседневности она стала кроткой и тихой, словно и не была никогда иной, словно не стучала в ее сердце кровь тех, кто видел первую зарю этого мира.

Лишь в ночи близкие к полнолунию видел он ее другой: тайком она покидала дом, думая, что он не знает о том, и уходила в сад, до зари сидя среди деревьев и слушая песню воды, камышей и колокольцев. Там она становилась прежней: словно укрытые звездной пылью падали на плечи темные волосы, бездонные глаза сияли, вобрав в себя лунный свет, полный такой нездешней тоски, что сердце холодело от ее прикосновения. И однажды он решился...

Луна прошла через небо и скользнула к горизонту, когда, наконец, он остановился, чтобы оглядеться. Лес остался по правую руку: величественные вековые деревья венчали высокий склон как исполинские стражи, тихий ночной ветер говорил с ними о чем-то своем, и вторил его речам прибрежный тростник. Воспоминания нахлынули ледяной отрезвляющей волной: вот Солнечный король ведет его сквозь расступившийся круг к увенчанной звездным светом высокой фигуре, вот он, склоняясь, протягивает ей волшебный клинок, не смея поднять глаз. Тепло ее ладоней, когда она вложила их в его руки, прозрачный бисер ее слез... Застонав, рыцарь упал на влажную от росы траву, с силой сжимая в руках острые стебли.


— Там... ты ли? — то ли оклик, то ли тихое дыхание ветра в звонких ломких стеблях.

Он поднял глаза, и новая боль жгучей волной окатила его сердце. Она стояла перед ним: растерянная, почти испуганная, и еще более прекрасная, чем в тот день, когда он принял из ее рук драгоценный венец. Он зажмурился, силясь прогнать видение, но напрасно -- она не исчезла. Взлетели крыльями шелковые рукава, она метнулась к нему, опустилась рядом на траву, сжала пылающее лицо в тонких холодных ладонях, еще не веря, что видит его наяву.


— Дженнет... — прошептал он и словно в нежные объятья, упал в забытье.

Очнулся он, когда солнце уже взошло над холмами. Мир полнился его золотым светом и победным звоном птичьих голосов. Он лежал на ее коленях, а Дженнет нежно перебирала в пальцах спутанные пряди его волос, и улыбка ее была нежнее солнечных лучей

— Если ты все же сон, то позволь мне не просыпаться.

— Ты слишком долго был погружен в колдовское забытье, но теперь очнулся, — улыбнулась девушка, — Я больше не отдам тебя ни чарам чужих снов, ни самой Смерти. Пойдем, твой дом ждет своего господина, и праздничные полотна штандартов уже плещутся на ветру.

Рыцарь поднялся и взглянул на меч, что висел на его поясе, словно впервые увидев его. Он извлек клинок из ножен, и, расстегнув пряжку, отбросил в сторону ставшую ненужной перевязь с ножнами.

— Мне остался последний долг, — прошептал он и шагнул к кромке воды. Размахнувшись, он бросил меч в воду, и клинок без всплеска погрузился в матово мерцающую в солнечном свете гладь.

— Я пришел сюда вернуть долг, что лежал на моем сердце все эти годы. Прими его ныне, госпожа. Я исполнил все, к чему стремился, и ныне желаю лишь одного — свободы.

Зашумели встревоженные налетевшим ветром камыши, словно чей-то голос окликнул издалека. Но двое уже не внимали поющему у озера тростника. Рука об руку покинули они поляну, и блестел драгоценный зеленый ковер, ложась им под ноги.

... Двое смотрели в след удалявшимся — юноша с глазами цвета полыни и высокая темноволосая дева. Когда силуэты скрылись в густой тени леса, он нарушил молчанье.

— Зачем ты отпустила его? Ты ведь могла помешать? Что смертной против тебя, — в голосе его звучала досада.

— Помешать? Это я устелила ей путь мягким лесным мхом, это я отводила ветви, указывая верную дорогу, это моими силами пришла она сюда сегодня.

— Зачем?

— Людское сердце непостоянно, я ведь говорила ему. Наступит день и, пробудившись, он обнаружит, что вновь обретенная свобода стала оковами...

— Но ведь не будет благодарности, они ничего так и не поймут... Однажды они станут легендой. Я сейчас предвижу ее: о хрупкой деве из рода людей, о рыцаре, похищенном жестокой королевой эльфов, и о самоотверженной любви, что сильнее любых чар. Об испытание, выпавших на их долю, и о великом их торжестве.

— Да. Так и будет. Но чудо это построит тот хрупкий мост, что вновь соединит их. Оплаченный такой ценой, это союз станет для каждого из них дороже. Они ничего не поймут, но, возможно, все же будут счастливы.

— Ты все знала... Для чего же ты тогда ушла с ним?

— Мы живем века, мы — могучие потоки горных рек, скованные суровыми каменными берегами. Предпетые, мы уравновешиваем свою силу слабостью единственного пути. Я хотела постичь, что значит быть человеком, половодным потоком, вольным покинуть берега. Я желала вкусить их свободы. К тому же, я действительно любила его...


18:07 

Дверь распахнулась и на пороге возникла хозяйка. Видно небывалый наплыв постояльцев оказался достаточно серьезной причиной оставить работу и выйти поприветствовать гостей. Нежный профиль юного лица не портила даже черная повязка, скрывавшая левый глаз, а копна огненных волос сияла в тусклом свете подобно летнему костру. Держалась трактирщица с естественностью, украшавшей ее больше, чем утонченность иных благородных дам. Мимоходом коснувшись кончиками пальцев щеки юного гоблина и подмигнув стоявшему невдалеке пирату, она шагнула в центр комнаты, привлекая к себе всеобщее внимание.

-- Мои милые, я знаю, кого имею удовольствие видеть у себя в гостях, поэтому настаивать на то, чтобы вы вели себя тихо не стану. Я и сама любила пошуметь прежде, чем решила осесть здесь и открыть свой трактир. Но есть вещи, которых я у себя в заведении не потерплю. Любой, кто будет пытаться нарушать покой моих постояльцев, будет иметь дело со мной! И, клянусь морской пучиной, вам это совсем не понравится. А пока всем приятного вечера и горячего грога в честь встречи.

Махнув на прощание клетчатым подолом, она вышла из комнаты, провожаемая восхищенными взглядами «Кровавого паруса».
-- Капитан, клянусь светлой памятью моего папаши, сожри акула его потроха, -- пророкотал крепко сбитый мужчина с черной повязкой на голове, -- по всему видать, мы не зря суда заглянули! Сдается мне, эта крошка способна согреть сердце любого бродяги похлеще рома.

Гоблин, так и стоявший в оцепенении все это время, тряхнул головой, пытаясь собраться с мыслями, и взгляд его, наконец принявший осмысленное выражение, упал на меня. Отпрянув, он ухватил за рукав стоявшую рядом девушку, и горячо зашептал ей что-то на ухо, показывая пальцем в мою сторону. Я вздохнула и отвернулась. Подобная реакция давно стала для меня привычной, но все еще вызывала тяжело подавляемое раздражение.

-- Простите моего брата, он невоспитан, но добр и миролюбив. Просто путешествует не так давно и реагирует в равной мере бурно на все, что кажется ему необычным. Можете звать меня Грикси.

Я подняла взгляд от книги и с удивлением посмотрела на свою собеседницу. Гоблинша стояла рядом, улыбаясь так светло и открыто, что я сперва решила, что обращалась она не ко мне. Но, поймав мой взгляд, она улыбнулась еще шире и, подмигнув, спросила:

-- Хотите чего-нибудь горячего?

Неожиданно для себя, я улыбнулась в ответ:

-- Благодарю. Не откажусь, погода крайне располагает к горячим напиткам.

-- А Вы умеете мерзнуть? – спросила она и осеклась, поняв, что, кажется, сказала лишнее.

-- Да, я ощущаю холод, голод, усталость и боль не многим иначе, чем любой из присутствующих здесь.

-- Простите, я не хотела обидеть, -- окончательно смутилась она.

-- Вы и не обидели. И, да, можете звать меня Эйрин.

Она вновь заулыбалась с явным облегчением и, кивнув, направилась к двери, из-за которой уже доносился пряный запах фруктов, специй и меда.

Я осталась ждать ее возвращения, надеясь после подробнее расспросить о том, что привело их сюда, но моим планам не суждено было сбыться. Дверь вновь тихо скрипнула, и на пороге возник силуэт мужчины. Фиолетовый капюшон был низко надвинут, тени под глазами были настолько густыми, что я сперва испугалась, что вижу подобного себе, но, приглядевшись, поняла, что это лишь следы очень сильной усталости. Лицо мага покрывала многодневная щетина, но не узнать его я не могла. На меня смотрел маг Кирин Тора, Рейнар ал`Рэн, мой муж.


записки на обрывках тишины

главная