• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
16:00 

Мой круг общения опять плавно переместился в стройное местрочье печатных текстов, уютно расположившихся между книжных страниц или в тихом мерцании монитора. Я, наверное, уже лет 10 не читала столько просто для себя. Годы, посвященные филологическому факультету, в полной мере в расчет идти не могу: там чтение было не самоцелью, и наполняло мои будни почти столь же величественно-рутинно, как наполняют часы богослужения будни мелкого жрица какого-нибудь некогда могучего, но теперь угасающего культа.

И все же филфак, с его дотошным, почти анатомическим вниманием к текстам, подкрепленный опытом прошлых лет, где любимой практикой в многообразных встречах с людьми было выискивание второго и более смыслом, оставили свои отпечатки на восприятии. Теперь за текстом стоит не только его собственное содержание – явное и более потаенное, которое не всегда знает даже сам автор, но и фигура самого автора. Вторым вниманием вижу, как сидит передо мной мой собеседник. Комната, окружающая нас, погружена в густой полумрак, разгоняемый лишь светом единственной свечи в темном кованом подсвечнике, стоящем на гладкой поверхности круглого деревянного стола. Книга покоится в руках своего создателя, мерно шелестят страницы, пространство заполняет голос – когда низкий, бархатистый и глубокий, когда высокий, звонкий, почти юный… Порой даже не один. Я сижу, прикрыв глаза, и смотрю истории, разворачивающиеся перед моим внутренним взором. Изредка, когда мой собеседник особенно горячо увлечен свое историей и совсем забывает обо мне, я украдкой смотрю на него, порой с усилим, а порой и невольно угадывая его собственные тайны за стройной чередой вымыслов.
С некоторых пор это стало приятной приправой к разнообразию литературной кухни.

У этих двоих любимые герои – взрослый мужчина со старой тайной, пахнущей острым монохромным цветочным ароматом, и девушка со сложным детством и самоотверженной, но в итоге безответной любовью. Сейчас они кажутся почти ровесниками, почти четверть века счастливого союза – литературного и человеческого – сделали их неуловимо похожими. Но во мне борются любопытство и неловкостью от того, что за первыми их историями, пусть и укрытыми мастерской рукой в яркие одежды антуража и сюжета, прячется в полутени такая живая реальность, что приходится в смущении отводить глаза.

А его встретила случайно. Книга легла в руки как напоминание о том, что детские истории сейчас лучше и глубже взрослых, поскольку писать их приходится с большей ответственностью. «Сказки заколдованного замка»… За немного наивным, но щемяще искренним названием живой слог, искристый как родник в лесной чаще. «Где-нибудь далеко на Востоке — на загадочных Трясущихся Островах — местные воины-масураи немедленно распороли бы себе животы специальными кинжалами, не вынеся позора. И капитан их вполне понимал. Но он был начальником стражи, поэтому не мог позволить принцессе остаться без охраны». И лицо моего собеседника – худое, чуть осунувшееся, наверное, доброе… Мне вспомнились высокие заграждения из мешков с песком, хмурые лица людей в форме и напряженная тишина, как перед грозой, лежавшая на всем протяжении нашей тогдашней дороги… Книга совсем новая. Как это – пройти через такое, а потом писать детские сказки?

Мне вспоминаются слова горинского Мюнхгаузена:
«В свое время Сократ мне сказал: "Женись. Попадется хорошая жена – станешь счастливым. Плохая – станешь философом"».

Барону везло с друзьями и собеседниками: он мог беседовать с Сократом и переписываться с Шекспиром. Мне повезло не меньше – летчики и медиевисты, врачи и богословы, философы и путешественники – мой круг общения состоит из людей прекраснейших и умнейших. Я бесконечна признательна им за возможность нашего знакомства и наших бесед. Они для меня больше, чем авторы – живые люди, и встречи наши мне видятся вполне реальными, не взирая на разделяющие нас время и пространство. В самом деле, может ли подобная мелочь беспокоить двух людей, в точности знающей о том, что всякая граница – относительна?

Я жалею только об одно – все реже встречаются мне новые лица…



18:32 

Быть кем-то другим… Носить на пальцах совершенно невозможное количество колец, не боясь, что злое серебро под вечер оставит на коже бледные, но все же различимые ожоги. Просыпаясь, смотреть из широкого окна своей комнаты-студии на занимающийся над городом рассвет. Легко менять адреса, религии и обувь, всегда оставаться изнутри неизменно-верной Ему, и какая разница каким именем призывать, если Он и так всегда рядом.

Я хотела бы дышать этим вечерним ветром — сладким и терпким, как сдоба с корицей, пить его мелким глотками вместе с утренним кофе, чувствовать, как по вена бежит пополам с кровью его дождевая вода. Захлебываться невместимой нежностью к этому городу, его особенному воздуху, живым улицам и домам, людям, обитавшим в их лабиринтах....

Я хотела бы забегать в костел, как к себе домой, чуть торопливым жестом чертя в воздухе знамение, едва заметно сияющее если смотреть боковым зрением. Преклонять колени о каменные плиты там, где пролегает кратчайший путь от запыленных кед до подножья алтаря. Погружаться в это сияющее молчание, всегда зная, что стоит тебе захотеть, и оно станет по праву твоим.

В дни опустошения и тоски, когда тебя охватывает внезапно возникшее чувство пустоты под ногами – словно идешь по стеклу над пропастью, приходить в маленький домик на одной из тихих парижских улиц, эту вневременную келью 21-го века, где на двух этажах ютятся кухонька, гостиная и спальня-кабинет, такие тесные, что не понятно, как тут вообще способны разминуться два человека, сжимать непослушными пальцами латунное кольцо на входной двери, долго не решаясь нарушить тишину этого места своей потаенной бурей… С тревогой вслушиваться в шаги, приглушенные, словно стук сердца.

Знать, что ты – самый богатый на земле человек, потому что тебе принадлежат эти теплые руки с темными узорами вен, эти лучистые глаза, похожие на два полированных янтаря, вобравших в себя солнечные блики нездешних морей, это огромное сердце, где шумят морские волны, плещутся рыбы, цветет белоснежный шиповник и колокола соборов возвещают вечное Воскресенье.

«Я так смертельно устала, патер… Я живу без тебя уже больше четверти века…»

Быть кем-то другим…

14:29 

Не писала, наверное, уже около года. У меня в принципе с поэзией странные отношения... Но вызов есть вызов, а любовь есть любовь. Даже если она обращена пополам к вымышленному миру и ушедшему в небо чуть меньше века назад улыбчивому филологу и поэту, безнадежно влюбленному в цыганскую тоску родной Испании...

Девушка кличет ветер
Семью его именами.
Кутает белые плечи
Серебряный саван тумана.
Луна озирается хмуро,
Прохладой ночной пресытясь,
И бледные блики струятся
С неведомых горних высей.
Городу все не спится,
Он, летнею ночью пьяный,
Бросает сердца людские
В узорные чаши фонтанов.
Судьба из колоды тянет
Карты, крапленые снами.
На узкой руке цыганской
Перстни блестят замками.
Ветер пах солью и мятой.
Луна от слез поседела.
Она у перил стояла,
Кутая в сумерки тело.
Судьба раскинула карты,
Блестя серебром браслетов.
Отданы нити жизни
Воле ночного ветра.
А ночь была тихой и кроткой,
Ночь была голубиной.
В глазах у города стыли
Отравленные рубины.
Манистой на дно колодца
Ложится девичье сердце.
В ладонях цыганки тает
Серебряный лед созвездий...


16:17 

Я не люблю ее. Она меня бесит. Я знаю ее насквозь, я вижу ее всю – от способа мысли, от событий, повлиявших на ее взгляды, до мелких черточек, вроде привычки покусывать в задумчивости ноготь большого пальца. Мне знакомы изнутри слишком многие вехи ее биографии. Я знаю, что значит "цвет свежего каштана", вижу, как одновременно можно быть рыжей, каштановой и золотистой. Ее страхи, надежды, воспоминания... Смешливость, улыбчивость, открытость. У самых близких мне женщин всегда одни черты – неуклонный характер, слишком сложный, чтобы с ним ужиться, мужчинам рядом с ними сложно от их несгибаемости. У моих подруг, которые как и ей были мне нужнее мужчин, гипотетически способных между нами встать.

Я слишком хорошо ее знаю. В каждом повороте повествования, спрашивая себя ни о том, как бы я хотела поступить, но о том, как бы поступила на самом деле, я вижу, как мы сближаемся, неотвратимо совпадая, как лепесток боярышника, медленно падающий в канал, совпадает со своим отражением в темной воде и становится неотличим.

Впервые читая Сагу я думала, что знаю, кем буду на ее страницах. В те годы мне легко было казаться себе равной этим золотистоволосым девушкам с пламенным сердцем, остававшимся вечной тенью на фоне предназначенной их возлюбленному дочери Старшей крови. Эсси для меня стояла в одном ряду с Эовин, и даже разница в лютне и мече в их руках не добавляла им хоть какого-то различия.

Чтобы быть ими нужно быть чище. Нужно быть проще, односторонее и глубже, как это умеет только Легенда. В наше время ироничность, умение видеть во всем неоднозначность, бросать тень на светлое, находить светлые порывы в темных проявлениях, стала признаком интеллектуальности и полноценности личности. Я научилась этому, и теперь планка легенды от меня далеко, до нее не хватает этой упрямой, упертой чистоты, этой недопустимой для взрослого и образованного человека бескомпромиссности.

Я знаю, чьи черты приобрела бы в той истории, и оттого не люблю ее вдвойне...


– Ты слышала, Трисс?
– Прости меня, – глухо сказала Трисс Меригольд. – Прости, Йеннифэр.
– О нет, Трисс. Никогда.


11:51 

Два года назад, оставшись наедине с самой собой, пока вокруг менялись обстоятельства и окружение, я много думала о своем внутреннем ребенке. Той девочке, что впервые взахлеб читала саги Толкина и Сапковского, видя наяву, как за очертаниями привычного мира проступает совсем другая, незнакомая раньше, но отчего-то очень близкая реальность. Девушки, мечтавшей о прикосновении к Легенде. Умевшей увидеть в городском парке древний зачарованный лес, а в вываренных в чае листах пергаменты древних рукописей.

Тогда так вышло, что этот ребенок оказался очень одинок, и заботу о ней – все еще живущей во мне через годы – пришлось взять на себя, что, по правде сказать, следовало сделать с самого начала. Не всегда умея радоваться настоящему моменту, я приносила свои радости ей – цветные фонари и долгие прогулки, путешествия и разговоры, книги и планы – все то, что тогда было уже привычным мне, но оставалось мечтой для нее. И через годы приходил отсвет ее радости.

Прошло время, я задумалась о другой. Той, что через тонкую кисею еще предстоящих дней, смотрит светлым, чуть усталым и проницательным взглядом на суетные волны моего сегодня, со смесью снисходительности и нежности оценивая мои чаянья и мечты.

И мне отчаянно захотелось подарить что-то ей. Через годы прийти и сказать: «Ты не зря старалась, не зря была сильной, не зря прощала мне слабости». Я знаю, что через мою сегодняшнюю боль в перенапряженных мышцах ее тело станет тоньше и грациознее, через мою усталость от пока непонятных книг ее речь приобретет глубину и легкость, через мое умение сдержать себя в руках сейчас родится ее покой.

Несколько лет назад мне попался рассказ, чуть грустный, немного наивный и очень нежный, как полагается сказкам для повзрослевших девочек. Об идеальном возрасте, литературных мечтах и умении говорить с собой через годы. О взаимных подарках себе через прошлое и будущее. О символе, который знаменует такие встречи, на поиск которого у героини ушли годы. Мне тогда очень захотелось, чтобы ей не пришлось искать, ждать, терять что-то, чтобы в итоге увидеть себя такой, какой, как ей кажется, хотелось бы оказаться мне. Оттого уже сейчас в окружении появляются ее предметы –лучи утреннего солнца играют на гранях белых камней, украшающих черную подвеску-звезду, в комнате пахнет терпкой сиренью. И из глубины маленького настольного зеркала блестят порой как обещание и награда лукавые и мудрые глаза, в обрамлении едва заметной сеточки морщин, тех, что по праву и наяву появятся там еще так нескоро.

записки на обрывках тишины

главная