Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
16:04 

Солнце давно поднялось из-за горизонта, лес, еще хранивший утреннюю прохладу, полнился ароматом влажной от росы коры и звоном птичьих голосов. Их пение было единственным звуком кроме шороха колес и фырканья лошадей. Фрея чуть натянула поводья, прислушиваясь; до условленного места оставалось совсем немного.

Послышался приглушенный свист, и голем, сидевший на козлах рядом со стражницей, покачнувшись, повалился под колеса. Послышался лязг металла, повозку тряхнуло. Перепуганные лошади заржали и понесли, Фрея едва успела перехватить вожжи, пытаясь остановить потерявшую управление четверку. В этот момент на крышу фургона приземлилась темная фигура. Пробежав по крыше, она ухватилась за край и замерла над входом. Прошло несколько минут, прежде чем повозку удалось остановить. Лошади храпели и фыркали, нервно переступая с ноги на ногу. Из фургона показались двое оставшихся стражников. Воздух вновь зазвенел, рассеченный металлическими всполохами, и два клинка опустились на шею одного из големов. Стражник покачнулся, уклоняясь от удара, но устоял.

Услышав звон оружия и приглушенную ругань на эльфийском, дворфийка закрепила поводья и, поудобнее перехватив секиру, двинулась на подмогу компаньону. Эльфийка стояла, вжавшись спиной в фургон, и двумя клинками парировала удары. Стражи, хоть и были заметно помяты, вполне держались на ногах. Услышав шум шагов, один из них повернулся, и Фрея готова была поклясться, что увидела удивление на застывшем лице, когда она с силой опустила ему на голову стальное лезвие. Пошатнувшись, стражник упал. Дворфийка еще раз рубанула по металлической спине, и голем затих. В то же момент второй, промахнувшись, открылся для удара. Два изогнутых клинка наискось рассекли ослабленную броню, и голова стражника с приглушенным стуком покатилась по земле.

Эльфийка прыжком забралась в открытый фургон и осмотрелась. В центре повозки, закрепленный веревочными растяжками, стоял сундук. Убедившись, что ловушек нет, девушка шагнула к ларцу и едва не упала: в чаще вскрикнула птица, и лошади, без того перепуганные до дрожи, дернулись в сторону. Припомнив шепотом всю родословную коней, чьи матушки были склонны к весьма изощренным любовным извращениям, эльфийка принялась возиться с замком. Раздался короткий щелчок, и крышка сундука откинулась, обнажая содержимое: два небольших свертка. Девушка жестом подозвала заглянувшую в фургон дворфийку, и вдвоем они вытащили сундук наружу. Осторожно развернув свертки, эльфийка извлекла на свет ключ из желтого металла и шкатулку из прозрачного зеленого камня, внутри которой слабым светом пульсировала сфера.

-- Ты ведь знаешь о минералах и магических устройствах больше меня. Посмотри, может тебе они о чем-то скажут, а я пока поищу тайник. Изнутри ларец куда меньше, чем выглядит снаружи, и что-то подсказывает мне, что это не просто прихоть резчика.

Пробежав пальцами по алому бархату обивки, она ощутила небольшое уплотнение. Механизм поддался легко, и дно сундука с тихим щелчком раскрылось двумя створками. Внутри лежал увесистый, туго набитый мешочек и письмо. Развернув пергамент эльфийка быстро пробежала текст взглядом. Письмо было адресовано Архимагу Тилоникусу, в нем говорилось о магической сфере и важности ее защиты от Культа Дракона. Девушка нахмурилась.

-- Сдается мне, мы попали в занятный переплет. Выяснение семейных отношений магов и фанатиков Дракона -- не лучшее начало новой жизни. Тебе что-то удалось понять?

Фрея подняла на эльфийку сосредоточенный взгляд.

-- Насколько я могу судить, ларец сделан из вулканического стекла. Один из самых прочных материалов, доступных нашим мастерам, к тому же прекрасно сдерживающий почти любой магический фон. Работает как заглушка и стоит целое состояние. А судя по тому, что фон от сферы ощущаем мы обе даже сейчас, это основная причина его использования -- ее явно хотели спрятать.

-- По крайней мере, ключ от ларца у нас есть. И, судя по письму, здесь подвоха можно не опасаться. Сферу, если она не опасна, нам лучше забрать, -- эльфийка вставила ключ в замочную скважину и осторожно открыла ларец. По коже побежали холодные электрические разряды, магический фон усилился, -- Тьма и пламя! Только этого не хватало.

Быстро закрыв ла, девушка завернула его в пергамент и спрятала на дно сумки. Ключ она протянула Фрее.

-- Спрячь его как можно надежнее. Я, если понадобится, обойдусь и без него, а вот другим это может хоть на время осложнить жизнь.

-- Не проблема, -- усмехнулась дворфийка и, стянув с ноги сапог, спрятала ключик под стельку, -- Вряд ли кому-то захочется знакомиться со мной настолько близко.

Развязав мешочек, девушка пересчитала лежавшие в нем золотые. Забрав себе десяток, она протянула остальные стражнице.

-- Пусть лучше останутся у тебя. Так надежнее и вопросов будет меньше. У нас мало времени -- солнце уже совсем высоко. Сейчас, пожалуй, самая неприятная часть плана: нам нужно оставить тебе "аргументы", подтверждающие невиновность, раз големы не были столь любезны, чтобы справиться с этой задачей без нас.

-- Легко, -- хмыкнула стражница и, прежде, чем ее спутница успела как-то отреагировать, подошла к дубу -- и смачно впечаталась лбом в кору. Мощности удара хватило бы, чтобы оглушить крепкого мужчину, дерево застонало, но все же выстояло.

-- Мой добрый друг, -- проговорила эльфийка, склоняясь над Фреей, и глядя, как на лбу той расцветает внушительного вида кровоподтек, -- пожалуй, мне стоило это сказать раньше, но все же, тебе не кажется, что соберись злоумышленники тебя оглушать, они били бы в затылок.

Фрея подняла на девушку чуть помутившийся взор.

-- Тогда будь столь любезна, отведи меня к телеге и устрой в более удобную позу. И, раз уж тебе так важна точность мизансцены, ударь меня сама.

Тяжело дошагав до фургона, стражница сползла на землю возле заднего колеса и, прислонившись к нему спиной, скомандовала: "Бей!"

Эльфийка достала один из своих клинков и, осторожно замахнувшись, ударила дворфийку по затылку. Глаза Фреи помутнели сильнее, она чуть слышно охнула, и, ощупав рукой рану, поднесла к лицу чуть окрашенные алым пальцы. Убедившись, что стражница в относительном порядке, эльфийка направилась к лошадям. Отвязав первых двух, она чуть стегнула их веткой и те, всхрапнув, направились в лес. Далеко от дороги они не уйдут, а будучи привычными к этому маршруту, скоро направятся в город. Как говорил один ее знакомый, у рабочей лошади есть только два направления -- от еды и к еде. На одну из оставшихся девушка села верхом, повод второй привязала к уздечке, и, тронув пятками гладкие серые бока, направила обеих легкой рысью дальше по тракту в сторону столицы.

Фрея дождалась, пока вдалеке стихнет цокот копыт, и погрузилась в подступившую темноту.


13:14 

Снег перестал падать только к утру, превратив и без того неяркий пейзаж предгорий в сплошное белое полотно. Казалось, мир потерял последние краски: белая пелена снега, черные силуэты деревьев и далеких руин, серое словно потертый плащ странника небо.

В таверне между тем становилось все более шумно, не привыкший к такому обилию гостей, деревянный дом стонал скрипучими половицами, охал то и дело хлопавшими от резких толчков дверьми… Радовало одно: при таком изобилии и разнообразии постояльцев мне почти не уделяли внимание, что было весьма кстати. В главной комнате царил полумрак, света едва хватало, чтобы различать лица собеседников, так что многое можно было списать на игру теней. Я расположилась в углу залы у небольшого окна, и, раскрыв фолиант, погрузилась в чтение. Как и следовало ожидать, это действие довершило мое уединение, позволив мне заниматься тем, что было моей истинной целью.


Мир сильно изменился за прошедшие пять лет. Королевствам удалось оправиться от потрясений, причиной которых стала Плеть. Отстраивались разрушенные поселения, восстанавливались прежние связи. Пепелище прежнего мира стало основой для новых ростков, на многие из которых сильные мира сего не обращали внимания. Нужно заметить -- не все. Госпожа моя знала, от каких мелочей порой может зависеть поворот Колеса Судьбы, и не могла позволить себе беспечности, свойственной тем, кто не встречался лицом к лицу со смертью. По крайней мере -- своей.

Артас Менетил творил дела худшие, чем разрушения и смерти, что влечет за собой любая война. В его силах оказалось отнимать души павших, заставляя тех после гибели принимать его сторону, пополняя ряды черной армии. Многих постигла такая судьба: Сильвана сопротивлялась надвигающимся силам нежити с отчаяньем и отвагой, достойными прежних легенд, но ей не хватило сил. Король Лич убил ее, а в плату за непокорность подчинил дух Ветрокрылой, заставил убивать собственный народ. И все же даже его могущества не достало, чтобы сломить Леди Ветров. Сильвана нашла в себе силы освободиться от пут. С той поры для нее осталась лишь одна цель: месть. Она смогла дать освобождение многим из тех, кто был поднят в виде немертвых, вернув им собственную волю и память. Она назвала свой народ Отрекшимися – теми, кто был чужим всему миру. Прочие называли их проклятыми, редко давая себе труд различать немертвых и Плеть. Восстав против Плети, Тёмная Госпожа со всем прежним пылом обратила свои помыслы против падшего принца и его армии. Такой я встретила ее, ставшую новым светом моей жизни после того, как прежний померк навсегда.


Тяга нашего народа к магии, повлекшая за собой раскол среди эльфов, давно стала известна далеко за пределами Кель'Таласа. Но все больше среди нас становилось тех, кто сомневался в верности избранного Солнечным Скитальцем пути. Мне было двадцать, когда я, оставив Страну Вечной Весны, перебралась в Хилсбрад, надеясь найти иной способ утолить древнюю жажду. Лишенная собственных магических способностей, я искала способ обладать ими, минуя природные задатки. Тогда казалось мне, что тайны алхимии могут дать желаемое. Здесь суждено мне было встретить человека, изменившего многое в моей судьбе. Ученик самого Архимага Антонидаса, он прибыл в Даларан завершить обучение магии Аркан, дабы после пополнить ряды магов Кирин Тора. Вместе нам удалось создать рецепты нескольких чернил, позволявших обращать магию в свитки, что давали своим носителям удивительные свойства. То, что случилось между нами было воистину подобно волшебству. След его в моей памяти не смогли погасить годы тьмы, пришедшие на смену солнечным дням. Мы были непростительно счастливы в то время…

А потом пришла Плеть. Чума, разразившаяся в Лордероне, обернулась ужаснейшей войной с нежитью. Рейнар был призван Кирин Тором для обороны Даларана, я осталась в деревне, поскольку была единственной, кто обладал знаниями трав и элексиров, и не могла оставить жителей без столь необходимой в эти времена помощи. К тому же я давно привыкла держать оружие в руках. Уходя, Рейнар взял с меня слово, что я дождусь его, чтобы ни случилось. Насмешкой судьбы стало то, что мне дано было это слово сдержать.

Мы не могли представить, с чем нам предстоит столкнуться. Они пришли как лавина, как черный поток, у нас просто не было шансов устоять. От деревни не осталось ничего в считанные часы. Дома горели, становясь погребальными кострами запертым в них людям, защитников, встретивших первый удар, просто смели. Нежить падала под ударами наших клинков, но на смену одному появлялось трое. Удар зазубренного ятагана пробил посеченный кожаный доспех почти без усилия, и тусклый свет солнца последнего дня осени погас.

Я помню, как медленные волны тишины, словно глубокий океан, приняли душу. Боль и усталость тела исчезли, оставив лишь безграничную тоску. Я не сдержала слова, ему больше не увидеть меня… Тишина обволакивала, укрывала, сглаживала краски: видение принимало очертания неясного, полузабытого сна, оборачивающегося кошмаром. Некая сила, пред которой наивной казалась сама мысль о сопротивлении, влекла меня обратно в мир. Боль была такой, что хотелось сорваться на крик, но у меня не было голоса. Весь мир заполняла ледяная чернота и мертвый, разрывающий душу смех… А потом пришло забытье.


Не знаю, сколько прошло времени с того момента. Первыми пришли чувства: на смену ледяному ужасу хлынуло отчаянье, бескрайнее, как воды Великого Моря. А после я увидела ее. Бледная до синевы кожа, глаза, в которых застыло зимнее полнолуние. Мне казалось, я смотрю в собственное лицо, отраженное в нетающих льдах горных озер Хилсбрада. Как она говорила потом, чувство это было взаимным.

Долгие дни потребовались Королеве, чтобы научить меня новой жизни, годы, чтобы заставить принять себя. Тело мое отныне несло в себе проклятие нежити, а потому прежняя жизнь была для меня потеряна навсегда, а с ней и все, что я прежде любила. Сильвана рассказала мне о своей попытке найти помощь в Кель'Таласе и о предательстве Солнечного Скитальца. Никому из нас больше не было места среди живых: перепуганные и обескровленные войной люди истребляли любого, кто внушал им страх, не пытаясь понять отличия между нами и мертвецами Артаса. И не было во всем Азероте тех, кто принял бы нашу сторону. Лишь среди представителей Орды были те, кто сочувствовал нам, ведь орки тоже когда-то были порабощены демонами и знали горечь подобной неволи. Среди руин Лордерона, глубоко в недрах павшей столицы, Сильвана основала собственный город – Андерсити. Она страстно желала, чтобы ее народ имел свой дом, свободный от угрозы живых.

Мы долгие часы проводили в беседах, Леди Ветров учила меня всему, что открылось ей за это время, делилась со мной надеждами и печалями. Ее цели стали моими, нас сроднила общая горечь невозвратной утраты. Сильвана вручила мне драгоценное ожерелье, свет которого не мог погасить даже густой мрак, царивший в потаенном городе. Королева сказала, что оно – знак того, что судьбе было угодно лишив ее одной сестры, дать взамен другую. Однажды она обратилась ко мне, сказав, что время пришло, и ей нужна моя помощь. Ей донесли, что в Хилсбраде планируется встреча нескольких теневых фракций, желающих установить новые границы в изменившемся мире. Мне следовало отправиться туда, чтобы стать ее тенью в этой игре.





18:07 

Дверь распахнулась и на пороге возникла хозяйка. Видно небывалый наплыв постояльцев оказался достаточно серьезной причиной оставить работу и выйти поприветствовать гостей. Нежный профиль юного лица не портила даже черная повязка, скрывавшая левый глаз, а копна огненных волос сияла в тусклом свете подобно летнему костру. Держалась трактирщица с естественностью, украшавшей ее больше, чем утонченность иных благородных дам. Мимоходом коснувшись кончиками пальцев щеки юного гоблина и подмигнув стоявшему невдалеке пирату, она шагнула в центр комнаты, привлекая к себе всеобщее внимание.

-- Мои милые, я знаю, кого имею удовольствие видеть у себя в гостях, поэтому настаивать на то, чтобы вы вели себя тихо не стану. Я и сама любила пошуметь прежде, чем решила осесть здесь и открыть свой трактир. Но есть вещи, которых я у себя в заведении не потерплю. Любой, кто будет пытаться нарушать покой моих постояльцев, будет иметь дело со мной! И, клянусь морской пучиной, вам это совсем не понравится. А пока всем приятного вечера и горячего грога в честь встречи.

Махнув на прощание клетчатым подолом, она вышла из комнаты, провожаемая восхищенными взглядами «Кровавого паруса».
-- Капитан, клянусь светлой памятью моего папаши, сожри акула его потроха, -- пророкотал крепко сбитый мужчина с черной повязкой на голове, -- по всему видать, мы не зря суда заглянули! Сдается мне, эта крошка способна согреть сердце любого бродяги похлеще рома.

Гоблин, так и стоявший в оцепенении все это время, тряхнул головой, пытаясь собраться с мыслями, и взгляд его, наконец принявший осмысленное выражение, упал на меня. Отпрянув, он ухватил за рукав стоявшую рядом девушку, и горячо зашептал ей что-то на ухо, показывая пальцем в мою сторону. Я вздохнула и отвернулась. Подобная реакция давно стала для меня привычной, но все еще вызывала тяжело подавляемое раздражение.

-- Простите моего брата, он невоспитан, но добр и миролюбив. Просто путешествует не так давно и реагирует в равной мере бурно на все, что кажется ему необычным. Можете звать меня Грикси.

Я подняла взгляд от книги и с удивлением посмотрела на свою собеседницу. Гоблинша стояла рядом, улыбаясь так светло и открыто, что я сперва решила, что обращалась она не ко мне. Но, поймав мой взгляд, она улыбнулась еще шире и, подмигнув, спросила:

-- Хотите чего-нибудь горячего?

Неожиданно для себя, я улыбнулась в ответ:

-- Благодарю. Не откажусь, погода крайне располагает к горячим напиткам.

-- А Вы умеете мерзнуть? – спросила она и осеклась, поняв, что, кажется, сказала лишнее.

-- Да, я ощущаю холод, голод, усталость и боль не многим иначе, чем любой из присутствующих здесь.

-- Простите, я не хотела обидеть, -- окончательно смутилась она.

-- Вы и не обидели. И, да, можете звать меня Эйрин.

Она вновь заулыбалась с явным облегчением и, кивнув, направилась к двери, из-за которой уже доносился пряный запах фруктов, специй и меда.

Я осталась ждать ее возвращения, надеясь после подробнее расспросить о том, что привело их сюда, но моим планам не суждено было сбыться. Дверь вновь тихо скрипнула, и на пороге возник силуэт мужчины. Фиолетовый капюшон был низко надвинут, тени под глазами были настолько густыми, что я сперва испугалась, что вижу подобного себе, но, приглядевшись, поняла, что это лишь следы очень сильной усталости. Лицо мага покрывала многодневная щетина, но не узнать его я не могла. На меня смотрел маг Кирин Тора, Рейнар ал`Рэн, мой муж.


21:56 

Равнодушная трава резала руки, оставляя на ладонях тонкие алые росчерки, словно чертя новые линии судьбы. От реки поднимался холодный молочно-белый туман, пахнущий мятой и белой полынью. Драгоценная ночь весеннего полнолуния сияла над спящим миром, в ее серебристом свете окружающее теряло знакомые очертания, и невозможно было понять, что существует на самом деле, а что — лишь плод ее колдовства.

Он брел уже несколько часов; едва от горизонта поднялась луна, он поднялся с ложа, набросил на плечи плащ и, бросив последний взгляд на спящую, неслышной тенью скользнул за дверь. Дом, за долгое время привыкший к своему хозяину, не выдал его и сейчас — не скрипнула половица под мягким сапогом, не охнула протяжно кованая петля двери, он сам сковал ее когда-то. Дом чувствовал, что его покидают навсегда, но ничем не препятствовал этому.

Вдохнув холодный, пряный от разнотравья воздух майской ночи, Там Лин в последний раз огляделся вокруг, иным, ставшим уже чужим и отстраненным, взглядом осматривая привычный пейзаж. Мягко мерцали в свете луны кроны яблонь, белые цветы их казались созданными причудой ювелира-чародея драгоценными украшениями. Лепестки их светились, словно впитав лунный свет. Тихо пел струившийся между корней родник, нежным звоном вторили ему серебряные колокольчики, украшавшие раскидистые ветви. Он вспомнил, как своими руками творила она их, как украшала ими сад, и счастливый ее смех сливался с их голосами.
Белая дева озера, светлая госпожа, чей дар принес ему столько удач и бед. Недаром говорили людские легенды, что дары ее народа всегда обоюдо остры, и мало кому из смертных могут принести счастье. Рыцарь набросил на голову капюшон, поправил перевязь с мечом и шагнул прочь от порога.

Та же ночь летела над миром, когда он, потеряв всякую надежду, не ведая пути и цели, спустился к водам зачарованного озера. Она вняла его безмолвным мольбам, явив ценнейший из даров — меч, созданный искусным мастером ее народа. Светоносный клинок не знал поражения, возведя своего хозяина на вершину славы. Мальчишка, могли он тогда желать большего? Звенели трубы герольдов, ликовала восторженная толпа, а он, преклонив колено, стоял перед прекраснейшей из всех смертных дев, ощущая, как дрожат ее руки, держащие золотой венец, уготованный победителю.

Дженнет, светлая Дженнет... Водопад каштановых волос, тяжелыми волнами спадавших на хрупкие плечи, тонкое и гибкое как лоза тело, кожа, соперничавшая с королевскими шелками, глаза, разящие неотвратимее стали его клинка. Он помнил ее улыбку, когда она держала на руках их первенца, и воспоминание это жгло его сны, обращая их в кошмары...

Та же ночь сияла, до краев полная магией, как самым драгоценным из вин, пьяня и кружа голову. Ее колдовской хмель вливался в кровь, ласковый и неотвратимый, словно яд. На исходе пятнадцатого года, он шагнул в колдовской круг танцующих, принеся с собой драгоценный дар и собственное сердце, лишенное покоя. Ему казалось, сама ночь, что старше мира, смотрела на него глазами Озерной леди. И он сам не заметил, как колдовство ее взгляда захватило его, увлекло за собой, опутало грезой о нездешней жизни. Рука об руку покинули они то место, направившись вслед за взошедшим солнцем.

Новый дом обрели они. Золотым медом сияло дерево стен, и лучи заходящего солнца рисовали в его витражах узоры сказочных снов. Ветер полнился ароматом цветущих яблонь и звоном камыша. Она первой шагнула через порог, нежно касаясь рукой теплого дерева, словно приветствуя старого друга, а рыцарь вдруг увидел перед собой живую женщину из плоти и крови, давно уже перешагнувшую порог юности. Толстая коса спускалась на спину, светлые глаза с тонкими лучиками морщин светились теплом и заботой, и словно бы какой-то беспомощностью.

— Ты желал обрести дом. Таким было твое видение. Достойна ли его реальность?

Тогда он не смог понять этого, но к светлому покою, теплой волной окатившему его сердце, впервые примешался страх. Отступившее волшебство вдруг напугало его, словно неясный призрак коснулся груди, холодной чешуей кожи прильнув на мгновение к сердцу и замерев до времени в тишине. Она стала земной женщиной...

Ото дня ко дню, от луны к луне тревога росла в нем, словно болотная змея, все туже свивая кольца у сердца. Все тусклее становились его дни и холоднее ночи. Она стала чудесной хозяйкой, заботливой и нежной, ему оставалось только диву даваться, откуда ей были известны все нехитрые премудрости повседневной жизни. Зрели алые яблоки в их саду, тянулись, впитывая в себя свет солнца, золотые колосья пшеницы. Она сама собирала их, сама молола драгоценные зерна и месила хлеб, чесала жесткие льняные стебли, и ткала тонкое нежное полотно. В этой повседневности она стала кроткой и тихой, словно и не была никогда иной, словно не стучала в ее сердце кровь тех, кто видел первую зарю этого мира.

Лишь в ночи близкие к полнолунию видел он ее другой: тайком она покидала дом, думая, что он не знает о том, и уходила в сад, до зари сидя среди деревьев и слушая песню воды, камышей и колокольцев. Там она становилась прежней: словно укрытые звездной пылью падали на плечи темные волосы, бездонные глаза сияли, вобрав в себя лунный свет, полный такой нездешней тоски, что сердце холодело от ее прикосновения. И однажды он решился...

Луна прошла через небо и скользнула к горизонту, когда, наконец, он остановился, чтобы оглядеться. Лес остался по правую руку: величественные вековые деревья венчали высокий склон как исполинские стражи, тихий ночной ветер говорил с ними о чем-то своем, и вторил его речам прибрежный тростник. Воспоминания нахлынули ледяной отрезвляющей волной: вот Солнечный король ведет его сквозь расступившийся круг к увенчанной звездным светом высокой фигуре, вот он, склоняясь, протягивает ей волшебный клинок, не смея поднять глаз. Тепло ее ладоней, когда она вложила их в его руки, прозрачный бисер ее слез... Застонав, рыцарь упал на влажную от росы траву, с силой сжимая в руках острые стебли.


— Там... ты ли? — то ли оклик, то ли тихое дыхание ветра в звонких ломких стеблях.

Он поднял глаза, и новая боль жгучей волной окатила его сердце. Она стояла перед ним: растерянная, почти испуганная, и еще более прекрасная, чем в тот день, когда он принял из ее рук драгоценный венец. Он зажмурился, силясь прогнать видение, но напрасно -- она не исчезла. Взлетели крыльями шелковые рукава, она метнулась к нему, опустилась рядом на траву, сжала пылающее лицо в тонких холодных ладонях, еще не веря, что видит его наяву.


— Дженнет... — прошептал он и словно в нежные объятья, упал в забытье.

Очнулся он, когда солнце уже взошло над холмами. Мир полнился его золотым светом и победным звоном птичьих голосов. Он лежал на ее коленях, а Дженнет нежно перебирала в пальцах спутанные пряди его волос, и улыбка ее была нежнее солнечных лучей

— Если ты все же сон, то позволь мне не просыпаться.

— Ты слишком долго был погружен в колдовское забытье, но теперь очнулся, — улыбнулась девушка, — Я больше не отдам тебя ни чарам чужих снов, ни самой Смерти. Пойдем, твой дом ждет своего господина, и праздничные полотна штандартов уже плещутся на ветру.

Рыцарь поднялся и взглянул на меч, что висел на его поясе, словно впервые увидев его. Он извлек клинок из ножен, и, расстегнув пряжку, отбросил в сторону ставшую ненужной перевязь с ножнами.

— Мне остался последний долг, — прошептал он и шагнул к кромке воды. Размахнувшись, он бросил меч в воду, и клинок без всплеска погрузился в матово мерцающую в солнечном свете гладь.

— Я пришел сюда вернуть долг, что лежал на моем сердце все эти годы. Прими его ныне, госпожа. Я исполнил все, к чему стремился, и ныне желаю лишь одного — свободы.

Зашумели встревоженные налетевшим ветром камыши, словно чей-то голос окликнул издалека. Но двое уже не внимали поющему у озера тростника. Рука об руку покинули они поляну, и блестел драгоценный зеленый ковер, ложась им под ноги.

... Двое смотрели в след удалявшимся — юноша с глазами цвета полыни и высокая темноволосая дева. Когда силуэты скрылись в густой тени леса, он нарушил молчанье.

— Зачем ты отпустила его? Ты ведь могла помешать? Что смертной против тебя, — в голосе его звучала досада.

— Помешать? Это я устелила ей путь мягким лесным мхом, это я отводила ветви, указывая верную дорогу, это моими силами пришла она сюда сегодня.

— Зачем?

— Людское сердце непостоянно, я ведь говорила ему. Наступит день и, пробудившись, он обнаружит, что вновь обретенная свобода стала оковами...

— Но ведь не будет благодарности, они ничего так и не поймут... Однажды они станут легендой. Я сейчас предвижу ее: о хрупкой деве из рода людей, о рыцаре, похищенном жестокой королевой эльфов, и о самоотверженной любви, что сильнее любых чар. Об испытание, выпавших на их долю, и о великом их торжестве.

— Да. Так и будет. Но чудо это построит тот хрупкий мост, что вновь соединит их. Оплаченный такой ценой, это союз станет для каждого из них дороже. Они ничего не поймут, но, возможно, все же будут счастливы.

— Ты все знала... Для чего же ты тогда ушла с ним?

— Мы живем века, мы — могучие потоки горных рек, скованные суровыми каменными берегами. Предпетые, мы уравновешиваем свою силу слабостью единственного пути. Я хотела постичь, что значит быть человеком, половодным потоком, вольным покинуть берега. Я желала вкусить их свободы. К тому же, я действительно любила его...


11:50 

Мягко блестит приглушенный свет, отражаясь в шелке картин,позолоченных корешках книг, разноцветных подвесных шарах, чуть колеблющихся, когда в открывшуюся дверь вместе с людьми входит ветер, звенит колокольчик над входом, ему вторит, приветствуя гостей, хрустальный собрат в соседней комнате. Медленно плывет над залом мотив: струны, барабаны и флейта.

Дом — это не место, обозначенное в пространстве цифровым контуром координат. Он — средоточие живых нитей, самый центр плетения. Он рождается там, где сходятся воедино связующие узлы звука, цвета, формы и памяти.

Когда-то давно я так искала лицо того, с кем у нас назначена встреча на этих перекрестках, в лицах прохожих и собственном неверном отражении, выхваченном светом фонаря, льющем янтарный поток на сумеречные улицы города, не устремленной в будущее мыслью, а скорее памятью сердца безошибочно улавливая знакомые черты в посторонней картине. Не важно, вела ли меня скука или надежда, но эта игра с осколками витража незаметно и исподволь оставляла в сердце уверенность, что встреча эта будет, одаряя покоем, позволявшим пережидать любые бури.

Сейчас так же ощупью, наугад — чувство, притаившимся на кончике пальцев, на пределе слуха, на границе зрения, я ищу признаки дома. Вот знакомо блеснул, отразив косой луч вечернего солнца, большой стеклянный сосуд, вот зазвенел, затихая, знакомый аккорд, и качнулся, вторя ему белоснежный ловец снов с хрустальной бусиной-сердцем...

Так шли домой бессмертные дети Янтарного королевства, движением воли меня мир вокруг, пока одна за другой привычные черты не вытеснят мороки Теней. Так возвращались в Холмы древние сиды, оставляя людям их собственный мир. Их стало больше с последнее время — истинных отблесков, среди иллюзии мира, словно приблизилась Грань.

И мысль эта приносит тишину, что светлее любой песни.

22:00 

Взгляни, antonyérë, плещется над миром победоносный стяг весеннего небосвода — серебро и лазурь. Мир сдался весне без боя. Ветер перебирает в ладонях драгоценные сокровища — нежные изумруды юной листвы, гордый малахит вечнозеленых ветвей, прозрачный перламутр облаков, темный топаз вод... Ты слышишь его зов? Не он ли мешает спать и тебе, вплетает в сны смутно знакомые образы. И ты просыпаешься среди ночи, словно откликнувшись чьему-то голосу, зовущему из глубины весенней ночи.

Скоро Белтайн, melin. Взметнутся к небу золотые костры, и за ними в след побежит по венам живой огонь — первородное волшебство, пламя, сродни тому, из которого родился этот мир. Разольется драгоценной росой серебро последнего весеннего полнолуния, притворяя в вино воду в праздничных кубках. И время, как древний змей, вновь совьется в кольцо. И шагнет в освященный праздничными фонарями круг Легенда... И вновь полетит за ликующим ветром знакомый мотив, устремляясь все выше — к самому звездному своду.

Его ли отголосок звенит сейчас, или только отзываются на случайное прикосновение медные колокольчики? Кто знает...

12:23 

Душа моя, я хочу написать сказку -- настоящую, живую, полную серебром луны, звоном звезд, шепотом зачарованных трав. Я хочу соткать ее узор, как ткут волшебные покрывала лебяжьи руки бессмертных дочерей сидов; сплести в одну путеводную нить твои тревоги и надежды. Из снов твоих как из белой бронзы выковать ожерелье и вплести в него хрусталь самых чистых грез, что прозрачнее родниковой воды.

Я хотела бы рассказать тебе о том, как уходили вслед за тонкостанными девами с глазами, полными светом звезд, зачарованные их красотой люди. Я хотела бы говорить с тобой о тех, чьи сердца могли вместить волшебство бессмертных земель, кому удавалось преодолеть свинцовые оковы рутины, косность собственной природы.

Колдовство Белтайна разлито в воздухе, ветер полон им наравне с ароматом цветущих деревьев. Поздней ночью, когда сон затихшего мира глубок и ровен, прислушайся к нему, и ты узнаешь в его песне мой голос. Это я ворожу, ища среди всех путей единственный верный -- тот, что откроет нам дорогу домой...


16:04 

Ночное небо сверкает звездами — черный бархат Его мантии, расшитый нерукотворным жемчугом. Селение осталось позади, местный покой не тревожит ни его шум, ни суетливая яркость его огней. Далеко внизу мерно вздымается грудь моря, темные волны мягко касаются скал, оставляя на камнях сверкающие капли. Воздух пахнет полынью и солью.

Мелкий острый гравий чуть заметно впивается в кожу, но боли не причиняют, скорее напротив — есть что-то настоящее, искреннее в этом неудобстве... Чистое чувство духа, впервые ощутившего себя облеченным в плоть. Лежать раскинув руки, глядя, как вращается над головой бесценный звездный купол, слушать, как набегает с тихим шепотом волна...

В мире нет сейчас ничего, кроме звездного света, тихой песни дремлющего моря и тепла чужой руки, накрывшей мою ладонь.

"Говорят, что в тот самый час, когда Варда окончила свои труды (а были они долги), когда Мэнэльмакар впервые шагнул в небо, и синий пламень Хеллуина вспыхнул в тумане над гранью Мира, — в тот самый час пробудились Дети Земли, Перворожденные Илуватара. У озаренного звездами озера Куйвиэнэн, Вод Пробуждения, очнулись они ото сна; и, пока они — еще в молчании — жили у Куйвиэнэн, глаза их видели звезды, и звездный свет стал им милее всего, и впоследствии более всех валар почитали они Варду"...

— Представляешь, каково это — пробуждение? Еще миг назад тебя не было, ты не ощущал себя, не осознавал. И вот, ты открываешь глаза и видишь над собой сияющий алмазами небосвод. И ты понимаешь — ты есть. Может оттого они так полюбили звезды, что те напоминали им их самих? Разве сами мы — не россыпь звездных искр в Его ладони?

Молчание. Лишь теплые пальцы чуть сильнее сжимают руку. Мы молчим, чуть слышно поет море внизу. Я вслушиваюсь в его голос, и мне кажется, еще миг и я вспомню что-то очень важное...

— Ты научила меня этому миру. Без тебя его не станет. Ты ведешь меня по нему за руку, отпустишь ее — и некому станет вести...

— Когда наступит предел мира, когда покажется, что последняя надежда погасла, прошу, верни мне эту ночь. Сохрани ее для меня. Кто знает, будет ли у меня иная опора.

Время движется с неумолимостью стального маятника, рассекающего жизнь на "было" и "могло быть". Прошлое стало сборником легенд и снов, будущее сокрыто пеленой тумана. Мне довелось провожать за Грань погибших. Теперь я знаю, это совсем не так страшно, как провожать за нее живых. Тех, кто ушел, я возможно еще увижу однажды; те, кто изменился, потеряны навсегда. Но порой серая пелена городских будней раздвигается, словно пыльная театральная ширма, и я вижу вновь безлунную ночь середины лета, полную звездного света и шума волн. Я вижу двоих, вглядывающихся в нее — они и поныне там. И мягкое тепло Его прикосновения согревает сердце.

Не знаю, может это и есть эстель...


12:43 

Закатный свет лился сквозь широкие окна, преломляясь в прозрачных витражных стеклах. Красное дерево стенных панелей казалось обагренным кровью.

Дышать было тяжело, сердце бешено колотилось о ребра, тело, казалось, звенело от недавнего напряжения. Она усилием воли успокоила дыхание и осторожно приблизилась к лежащему на полу мужчине. Запрокинутое лицо побелело, от каждого вздоха на его губах проступила кровавая пена, но глаза, подернутые дымкой боли, смотрели ясно и прямо.

-- Все кончено, да? Для меня теперь все кончено?

Слова давались ему с явным усилием. Она опустилась рядом с ним на пол, рукой отвела со лба герцога влажную от пота прядь цвета темного золота.

-- Зачем? Зачем ты это сделал?

-- Разве ты сама не понимаешь? Это не закончилось бы, пока жив один из нас…

Не сумев договорить, он зашелся тяжелым кашлем. Девушка осторожно подняла голову бастарда, положив ее себе на колени, рукавом отерла кровь с губ и подбородка.

-- Тебе лучше помолчать, кровотечение усиливается.

-- Не обманывай себя, в этот раз мне уже не выкарабкаться. Я и так слишком долго прожил в долг, пришло время его вернуть. Я не боюсь смерти… только… больно…

Судорога пробежала по лицу герцога. И вдруг она увидела его прежним – растерянным мальчишкой, беспомощно-смиренным перед лицом неотвратимо наступающих кошмаров.

-- Помнишь, я лежал тогда так же, положив голову на твои колени, а ты пела мне, и кошмары отступали… Я никогда не спал так глубоко и спокойно, как в те дни… Все эти годы ты снилась мне… знаешь, я был рад этим снам.

Герцог снова зашелся тяжелым хриплым кашлем, скрутившим судорогой тело, усилившим кровотечение. Из глаз бастарда потекли слезы, он прикусил губу, заглушая стон.

-- Не думал, что умирать так больно… Скверная рана, с такими уходят долго. Прошу, подари мне последний сон. Добей.

Девушка отрицательно показала головой. Осторожно, чтобы не потревожить лишним движением, развязала поясную сумку и достала из нее пузырек, выданный ей в первый вечер лекарем. «Одна капля – и он проспит до следующей ночи».
Вынув зубами плотную деревянную крышку, она поднесла пузырек к губам герцога и коротко скомандовала.

-- Пей. Станет легче, боль стихнет, и ты сможешь поспать...

Он судорожно сглотнул, и через несколько мгновений лицо его разладилось, а глаза затянулись пеленой.

-- Аэлирен…

-- Все будет хорошо. Спи…

-- Спой мне. Я боюсь уходить в темноте…

Она подняла взгляд на большое витражное окно: королевская роза горела изнутри, окрашенная багрянцем последних закатных лучей. И девушка запела. Слезы катились по ее щекам, но голос ни разу не дрогнул. Отражаясь от высоких арчатых сводов библиотеки, он звенел, заполняя собой предзакатную тишину.

«Спи. Я буду тенью за плечом твоим,
Я укрою тебя от всякого горя.
Спи-усни, мое сердце. Я буду рядом.
Мы вместе шагнем в царство снов,
Где нет горя и страха, только светлый покой…»

Она почувствовала, как отяжелело тело бастарда, как успокоившееся дыхание его стало ровным и легким, тока не затихло вовсе. Она подняла лицо на входную дверь и встретилась глазами с бардом. Он стоял, прислонившись плечом к дверному косяку и молча смотрел. Сложно было понять, как давно он уже здесь. Последние строчки застыли у нее на губах, отголосок оборвавшейся песни все еще звенел под сводами. Не сказав ни слова, Артаэд развернулся и пошел прочь.



19:39 

Стены каменного коридора, в которое превратилось ущелье за долгие годы работы ливней и ветра, пахли влагой и мхом. По коже скользили мурашки озноба, я не был уверен, виной тому сырость или страх. Сейчас, оставшись наедине с самим собой, я наконец мог себе признаться: да, я боялся этой встречи.

Был ли причиной мой опыт, или Глава пожелал так наказать меня за оплошность, но задание найти и ликвидировать ренегата получил я. Узнать, где она скрывалась было несложно: портал оставил за собой едва заметный след, убрать который у нее уже не было времени. Нити привели меня сюда. В этом месте проходила одна из природных жил, отголосок магии Эпохи Легенд. Казалось, сам воздух дрожал, переполненный первородной силой, бывшей прежде этого мира. «Идеальное место для засады, — подумал я, зябко ежась, — Если ей вздумается ударить в спину, я скорее всего не успею поставить заслон. Пытаться ощутить здесь чужие чары, все равно что пытаться услышать звон падающей монеты на оживленной рыночной площади».

Словно в подтверждение моих мыслей валун справа от моей головы взорвался, больно оцарапав щеку мелким крошевом осколков. Я рванулся в сторону одновременно вскидывая руку в защитном жесте. Она стояла напротив: ничем не собранные каштановые волосы трепал налетевший порыв ветра, глаза сияли, наполненные магическим пламенем. Она показалась мне в тот момент невозможно красивой. Злая, насмешливая улыбка исказила тонкие черты.

— Я не сомневалась, что они отправят именно тебя. Что же ты медлишь, Защитник? Начинай.

Я поднял руку над головой, явственно ощущая тяжесть легшей в нее цепи, хотя природа ее была магической. Не самое сильное заклинание в моем арсенале, но я все еще не находил в себе силы решиться на большее. Воздух прочертил тонкий свист, и запястья девушки обхватили сияющие оковы. Она подняла на меня недоуменный взгляд и в следующее мгновение расхохоталась. Цепь разлетелась бледно мерцающими обрывками и погасла. Ударивший мне в грудь магический заряд отбросил меня назад, больно приложив спиной о каменную стену, выбив воздух из легких.

— И это все на что ты способен? Только не говори мне, что я тебя переоценила.

Я метнулся в сторону, уходя от нового удара и бросил, почти не целясь, ответное заклятие.

Новый удар швырнул меня к самому началу каменного ущелья. Тело ныло от невероятного напряжения, я мысленно воздал хвалу всем светлым богам, которых помнил, за то, что у брони, выданной мне Архимагом, еще хватало прочности держаться. Внутренне я понимал, что следующего удара она не выдержит, но надеялся, что это не потребуется. Я лежал на влажных камнях горной тропы, кожей ощущая холод этого места. Она подошла неспешно, мягкой походкой хищника, играющего со своей добычей. Склонилась надо мной, провела рукой по щеке, едва касаясь кожи тонкими прохладными пальцами.

— Мне жаль, Защитник, я думала, ты продержишься дольше.

— Мне тоже жаль, сердце мое. Мне нестерпимо жаль.

Я разжал руку, активируя заранее начерченную здесь фигуру, почти в центре которой я лежал. Она закричала. Пронзительно, отчаянно, надрывно. Сквозь полуприкрытые веки я видел, как тело ее охватило ослепительное синее пламя: собственная магия выжигала ее изнутри. Несколько кратких мгновений, и все было кончено.

С трудом поднявшись, я склонился над телом девушки. Она тяжело дышала, изо рта сочилась кровь. Даже сейчас жизнь не желала покидать ее. Я был поражен ее невероятной силой. Осторожно, чтоб не причинить новой боли, я обнял ее за плечи.

— Ты ведь могла убить меня, почему не стала?

— Я знала, что за мной пошлют тебя. Я поняла, что обречена с того момента, как мой план провалился. Это был лишь вопрос времени. Я могла выбрать лишь способ умереть, и я выбрала тебя. Ты действительно подарил мне ту самую свободу, которую обещал. Прощай, Защитник.

Последняя судорога пробежала по ее телу, и она обмякла. Я
осторожно, словно все еще боялся потревожить, поднял ее с земли. Тяжелой изломанной походкой я направился прочь к выходу из ущелья, неся на руках свое собственное, навсегда остановившееся сердце.

12:40 

Истинно говорю вам, кто верит снам, тот подобен человеку, что тщится поймать ветер или ухватить тень. Прельщается зыбкими отражениями, зеркалом кривым, которое лжет, либо вещает вздор на манер женщины рожающей. Воистину глуп тот, кто миражам сонным верит и спешит призрачным путем.
Однако же, кто снами пренебрегает и не верит им совсем, тот столь же неразумен. Ибо, ежели б сны вообще никакого смысла не имели, то зачем тогда боги, творя нас, даровали нам способность видеть сны?
(Премудрость пророка Лебеды, 34:1)*

Вообще описывать чужие сны не в моих традициях, но в этот раз оно того стоит.
Эльфище, бегавший в «Ведьмака» до поздней ночи с упоением раскадированного ценителя благородных напитков, спал в это раз настолько крепко и радостно, что его спокойствие передалось и мне. Утром оба проснулась непривычно поздно (для меня проспать до 9.15 сродни магии), первое, что увидела, была его довольная улыбка.

«Мне такое снилось»…

Кажется, какой-то фестиваль. Мы с тобой стояли в первом ряду и комментировали происходящее на сцене. Если опустить все филологические экзерсисы, к которым мы прибегали, суммарно можно сказать, что нам не нравилось то, что мы видели. На сцену шагнула дама в странном платье, цвета коричневой сепии, украшенном торчащими во все стороны перьями. Из-под непричесанного темно-коричневого парика смотрело густо накрашенное лицо. Ведущий громогласно представил этот реликт как «Йеннифэр из Венгерберга». Я не выдержал, повернулся к тебе и сказал, что ты обязана выйти на сцену. Ты сперва отнекивалась, потом согласилась, если я выйду вместе с тобой.
Мы зашли за кулисы, а там натуральная кунсткамера: штук 20 Йенн, одна другой страшнее. Я уже не выдержал, подошел к ведущему, предложил их толпой выпустить (а заодно и зрителям огнестрел выдать, раз они стоят так удобно). Он кивнул, пошел объявлять.
«Ты пойдешь после них». Смотрю, ты опять сопротивляться начала. «Ты обещала, иди».
Выходишь следом, ведущий опять объявляет «Йеннифер из Венгерберга», в зале сперва свист и ропот, потом все стихает. Несколько мгновений тишины, и постепенно нарастает гул одобрительных голосов. На тебе длинное платье с пышными белыми рукавами и глубоким вырезом и бархатка, чуть отличная от твоей. Ты все еще смущенно оборачиваешься ко мне, просишь выйти. Я неохотно шагаю следом, поскольку не понимаю, чего ради, но зал опять взрывается гулом одобрительных возгласов. Я смотрю в боковой монитор и вижу, что на мне броня школы Волка и оба клинка за спиной.
Мы уходим опять за кулисы, и видим, как бы ты думала кого? Феаноринга собственной персоной. На твой вопрос «И с чего бы ты не в самурайщине?», она довольно улыбается и говорит, раз ты давно хотела этот фэндом, она решила поддержать. Знаешь, кто перед тобой? «Цири?» Правильно, Цири.
Мы оборачиваемся на стук каблучков и видим, как к нам идет Дракоша с лютней наперевес, в пышной шапочке и на во-о-о-о-от такенных каблучищах. Но это мелочи. Больше всех порадовал Графт. Знаешь кем он был? «Лютиком?» Нет… еще попытка? «Императором?» Еще каким! Белое Пламя, пляшущее на курганах врагов, собственной персоной!
Мы хотели уйти, но к нам подбежал ведущий и попросил выйти на сцену всеми еще раз. Мы вышли и с удивлением обнаружили, что сопровождают наш выход слова о том, что «гран-при фестиваля получают»… Мы попытались сказать, что выходили вне конкурса, но они и слышать ничего не хотели. Ушли мы с призом.
Стоило нам шагнуть за порог здания, как нас обступила толпа Йеннифер. Штук 300, наверное. Со всех сторон летели гневные выкрики. «Стерва крашенная! Кто тебя звал!» Я обернулся на тебя и заметил, что в твоих руках подаренный мной бастард. Они кинулись на нас. Ох и баталия началась! Ты была чудесна: развевающиеся волосы, сверкающий в руках меч. Мы с Графтом стали спина к спине и устроили настоящую мясорубку, вихрем вкрутившись в толпу.
Отличный вышел сон…»

«Знаешь, почему я с тобой, мельдо? Вряд ли мне еще хоть раз повезет встретить кого-то в ком столь же причудливо сочетались воспаленное воображение и любовь ко мне. С годовщиной, милый!»


*"Владычица озера". Анджей Сапковский


14:57 

Раскаленное солнце середины лета. Дом напоминает эскиз к картине, иллюстрирующей чулан безумного волшебника: мечи, посохи, робы, колбы, сухие травы, звонкие колокольчики и парящий надо всем этим феникс.

А мне вдруг так отчаянно захотелось отстирать кеды с совами, дополнить их шифоновым платьем и улицами Венеции или Парижа. Где вода каналов похожа на бутылочное стекло, а зной совсем иной: звонкий и хрусткий, как карамель, которой украшают белые фаянсовые чашки с обжигающе горячим кофе, укутанным снежной шапкой облаков.
Жить, день за днем все сильнее влюбляясь в этот город, полный шума, туристов и волшебства. Город -- детскую шкатулку, где под резной крышкой обитают, сокрытые до времени сюрпризы.
Стать легконогой золотоглазой тенью среди бесчисленных дворцов и парков. Облюбовать себе маленькую мансарду, где будет вечно пахнуть кофе, красками и книгами. Распахивать на закате окна, выбираться на крышу и долго сидеть в тишине, ведя неспешный, никогда не надоедающий разговор с Городом, у которого в запасе столько историй, куда как больше, чем нужно для одной человеческой жизни...



14:39 

Набегающая волна, крик чайки над скалистым утесом, рубин Солнца, опускающийся за горизонт...

"И говорят эльдары, что из всех четырех стихий только вода сохранила эхо музыки айнуров; и все еще прислушиваются потомки Илуватара к голосу моря, сами не зная, что же должны они услышать"...

Две серебристые ленты пути, стук колес и шорох гальки. Ветер пахнет солью и звездами. В приоткрытое окно Луна нашептывает сны о иных берегах, где мерцает жемчугом волна, качающая белоснежные лебяжьи корабли, и на мелкой гальке остаются влажные следы узких стоп босоногого принца с волосами, цвета рассветного золота...

Дорога домой длинной в жизнь...

13:12 

Лошади шли легкой рысью, настолько мягкой, что отсутствие седла никак не давало о себе знать. Привыкшие ходить в паре, они спокойно повиновались командам эльфийки. Лес окончательно проснулся и теперь полнился самыми разными звуками: отовсюду долетали разноголосые птичьи трели, чуть скрипели под суровой лаской усилившегося ветра могучие ветви вековых деревьев. Вскоре окружающий пейзаж изменился, – дорога сделала небольшой поворот и распалась на три неравные части: от основного тракта пролегли в стороны два пути. Налево в гущу леса вела едва заметная тропа, покрытая жухлой и редкой травой, было видно, что ходят здесь не часто. Направо уходила широкая грунтовая дорога, усеянная следами колес и копыт. Прислушавшись, девушка чуть натянула правой рукой повод и тронула пятками бока лошади. Времени оставалось совсем немного.

Вскоре дорога сделала еще один поворот и вывела всадницу на вершину холма. Здесь лес обрывался, путь пролегал вниз по склону к небольшой деревне. Отсюда были видны деревянные дома с двускатными крышами, люди, занимавшиеся повседневными делами. Ветер принес сладковатый запах дыма: где-то пекся хлеб. Развернувшись, девушка вернулась немного назад и направила лошадей в чащу. Отъехав на достаточное расстояние, она спешилась, сняла с обоих коней упряжь, и старательно спрятала ее под раскидистыми корнями дуба, для верности укрыв палой листвой. Из походной сумки эльфийка достала сменное платье, с сожалением сняла кожаный колет и отстегнула перевязь с парными клинками. Сразу стало неуютно от нахлынувшего ощущения незащищенности. Удостоверившись, что на животных не осталось отличительных знаков, она чуть подтолкнула лошадей в направлении поселения. Запах жилья был достаточно сильным, чтобы кони сами медленно побрели в сторону деревни. Затянув ремни торбы туже, она решительно зашагала обратно к основному тракту. Солнце было почти в зените, когда она вышла на дорогу, ведущую к городу. До того, как должна была появиться повозка, оставалось немногим больше часа.



***

Фрея полулежала, прислонившись спиной к колесу, и слушала монотонный гул. Кровь пульсировала в висках, отдаваясь в голове городским набатом. Солнце поднялось высоко над деревьями и уже начинало припекать, добавляя новые сложности и без того не радовавшему ее положению вещей. Она уже стала подумывать, не перебраться ли в тень, чтобы живописно предстать павшей за правое дело в более комфортном окружении, как вдалеке послышался шум колес и конских копыт: торговый фургон подоспел как нельзя вовремя. Вскоре шум затих, послышалась брань, и кто-то осторожно коснулся ее плеча. Выразительно застонав, Фрея открыла глаза. Склонившийся над ней мужчина оказался горожанином средних лет, весьма успешным, если судить по ладно скроенному кафтану и весьма солидному брюшку, нависавшему над широким кожаным поясом.

— Госпожа, вы целы? — мужчина опять легонько потряс ее за плечо, — Что случилось? На вас кто-то напал?

Фрея попыталась приподняться, но набат в голове загудел с удвоенной силой, и она, охнув, опустилась обратно. Медальон стража звякнул о кольца кольчуги, блестя на солнце зеркально отполированной латунью. Торговец стал причитать с удвоенным усердием.

— Пресветлые боги! Да где это видано, чтобы на честного человека разбойники среди бела дня нападали?! Куда власти смотрят?! Порядочному человеку уже и на улицу ступить страшно! За что только мы подати платим! Госпожа Фрея, вы на меня обопритесь, я вас в фургон отведу, там прилечь есть где. Вы, по всему видать, в столицу двигались?

— В столицу, — подтвердила Фрея, опираясь на протянутую руку, и вновь предпринимая попытку подняться. Торговец крякнул, принимая вес стражницы, но подняться ей все же помог.

— Так я вас отвезу. У меня и лекарства с собой есть. Времена нынче не спокойные, кто знает, что в дороге пригодится, сохрани Пресветлые!

Мужчину она узнала. Господин Тарнхальд был торговцем средней руки, имевшем небольшое, однако приносившее стабильный доход дело. К стражам он обратился недавно: его помощник заявил, что на лавку напали неизвестные, вынесли добрую часть товаров, и устроили солидный погром. Фрея тогда сама взялась за это дело, оказавшееся до оскомины простым. Паренек, и без того бывший с купцом не в лучших отношениях, повадился по-тихому выносить товары, а когда узнал, что в преддверии крупной закупки хозяин собрался провести ревизию, решился на отчаянные меры: довынес большую часть ценностей, раскидал и попортил то, что не смог унести, надеясь, что этим осложнит подсчеты, и притворился пострадавшим от нападения. Врал он из рук вон плохо, стоило Фрее чуть его припугнуть, от страха начал путаться в собственных историях и в конце концов признался. Большую часть товаров нашли у него же: парнишка не отважился их перепродавать, справедливо опасаясь, что подобные фокусы быстро выйдут наружу в небольшом городке. Господин Тарнхальд тогда был вне себя от радости, поняв, насколько меньшие убытки выпали на его долю, и в благодарность предлагал стражнице выбрать любой из своих товаров.
— ...так вот и пришлось самому теперь везти все в город. Нового подмастерья я себе не нашел, да и как теперь его найти, когда кругом одни бандиты, только и думают, как честного человека обобрать.

Монотонная речь Тарнхальда, размеренное покачивание фургона и тепло осеннего воздуха действовали усыпляюще. Мазь, которой торговец обработал ушиб, приятно холодила кожу, притупляя боль. Колокольный звон в голове наконец утих, и Фрея сама не заметила, как погрузилась в сон.

***

Солнце было высоко в небе, пророча не по-осеннему теплый день, грунтовая дорога пылила, оставляя на темной ткани платья сероватые разводы. Дорога сделала еще один поворот и стала уходить вниз. Лес остался справа: теперь деревья и кустарники высились, отделенные высоким — в два человеческих роста — склоном. Через просветы в стволах деревьев сияло безоблачное небо. По самому краю дороги был обрыв: отвесный косогор был усеян небольшими каменной породой, проступавшей из-под земли, и редкими кустарниками. Далеко внизу виднелась узкая полоска мелководной речки, поблескивавшей в солнечных лучах.

Вдруг какой-то шум привлек внимание эльфийки. Стараясь не показывать тревоги, она бросила взгляд на заросли бузины за спиной. Беспокойное дрожание ветвей было вызвано явно не ветром. Над ее головой мелькнула серая тень, на мгновение заслонив солнце, и девушка увидела перед собой волка. Некогда мощное тело сейчас исхудало, кожа обтягивала широкую грудь, на которой даже сквозь шерсть проступали ребра. Животное явно оголодало, отчаявшись настолько, что решилось выйти на оживленный тракт. Эльфка отпрянула в сторону небольшого валуна, лежавшего на самом краю обрыва, одновременно с этим накладывая стрелу на заранее натянутый лук. Горько жалея о лежащей в торбе кожанке, девушка спустила тетиву. То ли от волнения дрогнула рука, то ли ветер сбил намеченную траекторию, но стрела пролетела мимо зверя, ударив в склон, глубоко увязла в почве. Волк утробно зарычал и вновь прыгнул. Вскрикнув, эльфийка шагнула назад, уклоняясь за широкий камень. Волк попытался отклониться, но, не удержавшись, сорвался вниз. Несколько раз серая тень еще мелькнула среди кустарника, потом послышался гулкий удар и всплеск. Дальше девушка не смотрела. Поднявшись с земли и отряхнув платье, она вернулась на тракт. И как раз вовремя: за ее спиной послышалось приглушенное конское ржание.



18:07 

Мабон… Тихо звенят капли холодной росы на тонких нитях паутины, горчит предрассветный туман, ворочается по оврагам и низинам, медленный и неторопливый, как огромный сонный зверь. Осенний лес зябко ежится, укрывается пестрой парчой опавших листьев, ожидая суровую зиму. Медленно ступает по нему Король, венец его — рябина и клен, в кубке его пряное вино последнего долгого дня.

Мабон… Дни щедрости, дни радости… Не ищи одиночества сегодня, не слушай зова тихого осеннего озера, студеных лесных ключей! Коснешься ее, отдашь себя суровой ласке темной воды, и сердце навсегда утратит покой, глаза обретут иное зрение, и слух твой станет внимать иному зову. Такому не будет места среди людей… Тосковать ему по другому дому, ждать, когда распахнутся незримые двери Самайна, и иные чертоги примут ставшего чужим миру…

Изобильны последние долгие дни, плещется в кубках хмельное веселье. Последние дары приносит осень. Раздели их с теми, кем дорожишь. Пусть взовьются к небу золотые языки живого пламени, поплывет по кругу чаша пряного вина, преломится над огнем свежий хлеб. До зари сегодня гореть свечам, звенеть смеху. Льется музыка, зовет прочь от забот – окунуться в танец, отпустить себя. Протяни ладонь, позволь другим рукам согреть озябшие пальцы. Холодный ветер пророчит суровую зиму, так что с того? Ярче сияет пламя, сердце вбирает его жар, чтобы сохранить до самой весны.

12:35 

Проснуться однажды утром и ощутить, что небесные шестерёнки опять повернулись. Те же деревья за окном, но о чем-то другом молчат облетевшие к их корням листья, тот же запах кофе, парящий над любимой кружкой, но густые темные линии, украшающие фаянсовые стенки, складываются в иные узоры и истории. И о чем-то ином звучат привычные песни, те, что еще вчера были мелодическим фоном, почти не тревожившим сознание.


В такие моменты я вижу почти наяву, как летят на неровную земную поверхность граненные кубы, брошенные легкой, но неотвратимой рукой Небесного Мастера. И кажется, что еще есть мгновение что-то исправить, изменить, до того как они укажут число, и история повернется в новое русло, двинется дальше – прочь от истока, делая одну из возможностей – единственной верной последовательностью событий. И пугает не то, что ждет впереди, а упущенная возможность, незаданный вопрос, несказанные слова, которые могли быть и которых уже не будет.

19:28 

Соуэн... Врата Зимы. Белая завеса снега, укрывает темное золото опавшей листвы – фатой ли, саваном? Тяжелые, пышные хлопья, нервный, неровный ритм, то яростно-быстрый, то замедляющийся почти до неподвижности – как танец, как пульс.

Звенит над миром ночь межвременья, серебряными бубенцами, вплетёнными в косы дочерей Холмов, звонкими охотничьими рогами яснооких всадников, подковами ледогривых коней Дикой охоты. И сердце полнится жаждой живого огня, что отогреет замершие пальцы, озарит усталые лица, сделав их черты острее и строже, обнажив то потаенное, что сокрыто за пеленой серых дней. Каждому из нас свое: тебе, странник, – тревожное пламя лесного костра, одиночество и надежда; мне – трепет свечи, светлая грусть и память – золотой лепесток огня на открытом окне.

И горчит на губах золотой хмель – кубок мой полон терпкой влагой волшебства. Я поднимаю его за каждого, кто хоть однажды сумел стать собой, с кем мы плечом к плечу поныне стоим, охраняя последний Рубеж.


16:18 

Ноябрь... Приглушенные цвета и терпкая горечь — кофе с молоком. Туманная серая завеса над миром не морось — тонкий полог, отделяющий один мир от другого. Она всегда есть, но лишь в эти горькие и строгие дни предзимья становится настолько чуткой и осязаемой, что кажется стоит протянуть руку, отдернуть ее, как выцветший рисунок камина в каморке папы Карло, и откроется другой мир.

Там в угловом доме на улице Правды притаилось небольшое кафе. Оранжевый свет настольных ламп разгоняет назойливый полумрак дождливого дня нашей Венеции, пахнет кофе и терпким дымом. Я вхожу, отряхивая капли одежды, ты поднимаешь взгляд от стола, улыбаешься одними глазами — лукавыми и мудрыми, как у суфийского шейха. И в узорной тишине этого дня, полной только шума воды за окном и приглушенного гудения кофемашины, тонут и растворяются, как рафинад в чашке, все иные миры и реальности.


19:25 

Расставляя книги в новый книжный шкаф, поймала себя на мысли, что делаю это с дипломатической дотошностью опытной хозяйки пятничных салонов: мои знакомые – слишком разнообразные люди, чтобы позволить себе исключительно тематически встречи, к тому же из исключительно разных кругов, так что неосмотрительное расположение их рядом можем привести к досадным конфузам и заметно испортить вечер.
Сейчас с любовью мастера, впервые смотрящего на свое завершенное творение, созерцаю этих господ, удобно расположившихся в нишах темного дерева.

Беззаботно сияет огненно-рыжим глянцем корешков Фрай – он легкий и веселый собеседник, к тому же весьма тепло принимаемый в свете. И пусть кому-то он может показаться чуть поверхностным, зато с ним легко ужиться. Я тепло улыбаюсь старому другу, в очередной раз думая, что за этой беззаботностью редко кто видит глубокие черные тени; для большинства они – приятный контраст к общему фону. Рядом с ним, с едва заметной настороженностью, свойственной гостям, еще не привыкшим к обществу, расположилась «Мама шамана». Она здесь недавно, но что-то мне подсказывает, что в компанию она вольется легко.

По другую сторону от веселого ценителя камры и тонкой литературной игры занял свое место чуть задумчивый серб – один из отцов постмодернизма и магического реализма. Здесь же чуть вальяжно расположился господин Эко – медиевист, переводчик, тонкий знаток скрытых смыслов и явных контекстов. За эту немного шумную компанию, ценителей шуток на грани допустимого, и красоты на грани неприглядности, я спокойна: знакомы не первое десятилетие, им явно есть что друг другу сказать, и о чем вместе помолчать.
Рядом чуть сдержано и отстранено устроился Пелевин; он уже который год держится чуть обособлено от этой компании, но мы, как и прежде, друг другу рады, хотя и не часто это показываем.

Улыбчивый оксфордский профессор, знаток языков и фольклора, демиург иного мира, давно и по праву занимает особенно почетное место. К сожалению, как и прежде, предоставить ему исключительно личное пространство я не могу. Однако искренне хочу верить, что компания придется ему по душе. Здесь еще двое: юклидский фантаст, восславивший единорогов и янтарь, и польский прозаик, обессмертивший сирень и крыжовник. Хотя любовь к единорогам, пожалуй, — их общая черта. Оба готовы посостязаться в масштабности и убедительности созданных ими миров, равно как и в монументальности своих трудов, с почтенным Профессором.

Рядом чуть вычурно устроились сборники средневековых мифов и легенд, научно-популярные труды по медиевистике и европейские сказки – достойная компания тому, кто своей целью видел создание истинной английской мифологии.

В стороне расположилось еще два круга, порой бросающие на отцов фэнтези то любопытствующие, то слегка ревнивые взгляды. В первом явными лидерами и заводилами служат два харьковских писателя, давно и уютно делящих один псевдоним. Рядом с ними приютилась семейная пара – еще один дуэт, полноправные коллеги вышеназванных господ и по литературному цеху, и по географической alma mater. Прочие здесь – желанные гости, по разным причинам еще не успевшие, или не пожелавшие стяжать себе громкой литературной славы.

Другой круг и в одаренности, и в литературных вкусах подобен первому, разве что за одним отличием: эти господа жили по другую сторону океана и творили на языке авантюристов и романтиков Нового Света. Чуть меньше литературной игры, чуть больше подробностей на грани экшена и анатомии, но и этих господ я всегда рада видеть у себя.

Немного в отдалении расположились рядом беззаботный пилот, не знающий границ ни в пространстве, ни во времени с того момента, как пролег над Вечностью его сияющий мост, и российский философ греко-армянских корней, всю жизнь стоивший собственный путь.

Эта компания – самая тесная. Я сомневаюсь, что им столь же уютно в обществе друг друга, как и описанным выше, но за годы, что их размещают рядом, эти гиганты мысли и слова, думается мне, уже успели привыкнуть друг к другу. К тому же величина их гения плохо сочетается с конфликтностью характера. Здесь и французский летчик, всю жизнь горевший этой суровой и жертвенной любовью не к людям – к Человеку, и калифорнийский певец «красной крови», и британский разведчик, писатель и драматург, и сын профессора Киевской духовной академии, говоривший об известных врачах и неизвестных пророках. И многие другие.

Я с любовью оглядываю эту пеструю, такую непохожую великосветскую компанию, и в очередной раз, как и многие годы до того, с легким поклоном хозяйки вечера приветствую их, тех, без кого не мыслю себя, тех, с чьего присутствия рядом и начинается мой настоящий Дом.


14:54 

В болезни есть и светлая составляющая – спать и видеть сны. Через них простая до банальности реальность прорастает причудливыми узорами, стылыми сказками на зацелованном декабрьским морозом окне.

По телу пробегают волны жара. Внутри под ребрами поселилась маленькая шершавая на ощупь боль. Я сплю и вижу, что я – ракушка на дне теплой южной реки, в том месте, где смешивается горечь пресной воды и соль морской, и бегущие на встречу друг другу волны выводят на песке ребристые узоры, точно такие, что украшают мои светлые створки. Боль во мне – маленькая твердая песчинка, она беспокойно ворочается и колет нежную сердцевину. Я обнимаю ее белоснежными колыбельными и серебристыми сказками, я кутаю ее слой за слоем в перламутровые объятия собственных снов. И она меняется, становясь гладким, бледно мерцающим солнцем. Она перестает быть мне чужеродной, напротив, начинает казаться, что только в ней и есть мой смысл. Мне уже горько представить, что ее может не стать, мне стала дорога не она сама, мне дорого то волшебство, что родилось во мне благодаря ей. И я засыпаю глубже.

Сквозь сон ощущаю, как под кожей ворочается колкий озноб. Я вижу себя деревом на берегу зимней реки. Под иссиня-белый панцирем льда я чувствую, как текут ее сонные, неторопливые, темные воды, и, затаив дыхание, дремлют глубоко на дне серебристые рыбы. Им снится весна.
Кожами моя сейчас тверже обычного, она не ощущает ни уколов обозленного мороза, ни слабой ласки бледного зимнего солнца; она – панцирь, оберегающий мягкую сердцевину. Там, под слоем промёрзшей коры, почти неощутимо течет от корней к кроне живительный сок. Мороз лишь едва тревожит его, и я рада суровой ласке озноба, ведь он касается во мне того, что и есть суть – жизнь, объятая дремотой до своего часа.

Мне снится светлый замок в горах, гулкий стук моих шагов, как пульс в висках, отражается от его сабо мерцающих стен, теряясь в высоких сводах бесчисленных залов. Мне снится белоснежная степь, темнеющий лес впереди и я, бегущая среди светлого покрова. Снег блестит на серебристо-черной шерсти, щекочет узкий острый нос и колет подушечки лап. Мне снюсь я сама на чьей-то теплой ладони, глядящая сквозь синие пальцы на голубой, бледно мерцающий, похожий на елочную игрушку, шар. И почему-то мне кажется, что еще миг, и я проснусь по-настоящему…

Но, открыв глаза, я вижу мягкий золотой свет послеполуденного солнца. Пахнет медом и травами. За окном приглушенно урчит, как мохнатый сонный зверь, укрытый снегом город – еще один из моих снов.


записки на обрывках тишины

главная