• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
00:24 

Лес сиял в лучах солнца как княжеская сокровищница: медвяное золото сосен, изумрудные листья берез, рубиновые побеги дикого винограда. Опавшая хвоя чуть слышно шелестела под тонкой подошвой, тяжесть меча непривычно тянула руку. В этой части пути лес был полон света и затаенной тревоги. Вдалеке хрустнула ветка под чьей-то ногой. Я скользнула с широкой тропы в тень, вглядываясь туда, откуда шел звук. Между деревьями промелькнул зеленый плащ, солнечный блик на миг сверкнул на обнаженном клинке. Через мгновение я увидела второй силуэт. Удача была на моей стороне: обменявшись несколькими фразами, они направились прочь от тропы. Я, облегченно вздохнув, вновь вышла на свет и лишь теперь позволила себе оглядеться.
От тропы меня отделяла странная земляная насыпь, стволы деревьев на несколько шагов вокруг были маслянисто-черными, словно тронутыми пожаром, золотистая хвоя, мягким ковром укрывавшая землю, в одном месте образовывала небольшой холмик, явно рукотворный. И я увидела…

Два ослепительно-белых силуэта в окружении густо-черного непроглядного мрака; два голоса летят над лесом. Взмывает к небу мелодичный молитвенный напев: песня-зов, песня-плач – хрустальный звон мерно падающих в каменные ладони чаши капель, шелест шелковых одежд, тепло материнских рук. И мрак редеет, отступая. Но другой голос заглушает мелодию: змеиным шипение, шорохом покидающего ножны клинка, душным хрипом последнего вздоха полнятся слова, тяжестью ложась на сердце – и меркнут в сгустившейся тьме сияющие искры.

«Это был не его выбор. В прозрении открылось тебе, что темная магия, заключенная в амулете …»
Три пары рук сплетаются над лежащим на земле предметом, голоса вновь плетут кружево мелодии, тихой песней наполняется воздух. Темнеет металл фибулы, трещины ползут по его узорной поверхности, обугливается хвоя, чернеет земля…
«Нужно отметить это место, чтобы даже случайны путник знал об опасности…»

Я вздрагиваю, ощутив прикосновение к плечу. Ветер подхватывает пригоршню листьев с насыпи и взвывает ввысь. Кроны сосен чуть слышно стонут от его суровой ласки. Хвоя больно впилась в ладони, на линии жизни проступила алая капля.
Я поднялась, опершись на меч, и направилась обратно к тропе. Выйдя к тракту все же не удержалась, обернулась, бросив последний взгляд на присыпанный хвоей холм. Могилу моего брата.


14:39 

Молочный мрамор колонны еще хранит тепло ушедшего солнца, хотя от заката прошло несколько долгих часов. Сейчас, в свете звезд листья резного плюща кажутся опаловыми, словно сияющими изнутри. Мне никак не привыкнуть к этой ноте несхожести – в языке, архитектуре, самом образе мысли… В моей матери кровь того же народа, но как далеко легли друг от друга наши пути. И горькое это несходство каждый раз тревожит память, поднимая со дна картины, которых бы мне лучше не видеть никогда. Где отблески пламени на мечах горят каплями крови, а канаты белокрылых кораблей стонут под натиском внезапно налетевшего ветра. Где свет звезд стал острым, как сколы льда…

Мягкий шелест ткани за спиной, словно тихий шепот приветствия. Особая эта вежливость: чувствуя голос моей памяти предупреждать о своем появлении раньше, чем прикасаться мыслью к феа.

— Я не потревожу, госпожа? Если ты ищешь уединения…
— Напротив, сейчас я особенно рада прервать его, otorno.

Тень улыбки касается губ, в глазах вспыхивают искры смеха. Словно это удачная детская шалость, придуманная на двоих. Нарушение запрета слишком осмотрительных родителей, а не королевского указа. «Отныне да не услышат уши мои наречия тех, кто пролил кровь наших братьев в Альквалондэ. Покуда я правитель этого края, не звучать ему в моих землях! Каждый, кто заговорит на нем, каждый, кто ответит на нем, будет причислен к убийцам и предателям».

«Не страшно ли тебе подле той, что причислена к убийцам, otorno?»

Словно мелкие иглы касаются ладоней – летит от севера холодный полуночный ветер. С легким вздохом подходит ближе, кутая в полы серебристого плаща. Я лопатками чувствую биение сердца. Лишь сейчас понимаю, что сильнее любой клятвы, способной связать нас, этот покой, рожденный его близостью. Проклятье выжгло на каждом из нас почти зримую печать, она все жжет самое беззащитное место между лопатками, притягивая все стрелы, даже те, что были предназначены не нам. Нам невозможно их избежать, разве только отсрочить. И сейчас, когда ты стоишь за спиной, otorno, я впервые чувствую себя в безопасности.

Там, на оставленном берегу, мы привыкли считать себя высшими среди Детей, теми, кто видел Свет Древ, теми, кто постигал искусства этого мира от самих Стихий. Были ли нам присущи эти мысли изначально, или же Он посеял их в наших сердцах – теперь это уже не имеет значения. Лишь сейчас мне открылось иное. Менегрот, не уступающий в своем величии нашим городам, его творцы, нашедшие свою грань искусства, иную, чем наша, но от того не менее достойную. Его воины, что все эти века были оплотом и опорой Смертных берегов. Те, что сами постигли науку боя. Для нас мечи тогда стали лишь одной из форм искусства. Мы не понимали тогда, чья воля вложила в нас их замысел. И никогда нам не уйти от того, что впервые мы обнажили их против родни. Но под этими звездами давно уже звучит песнь рождающихся из кузнечного горна клинков, их судьба иная. И, видит небо, если однажды им будет суждено оказаться поднятыми против эльдар, в том будет наша вина.

Мне неведом узор, что ткет владычица Вайра, я не знаю, каким будет конец. Но сейчас, чувствуя, как окутывает меня твое тепло, otorno, я понимаю, о чем говорил Государь. «Ибо если мы воистину Эрухини, Дети Единого, Он не позволит лишить Себя Своего достояния - не позволит ни Врагу, ни даже нам самим ». Ибо среди потерь мне суждено было обрести то, что казалось утерянным навеки.


10:50 

Итак, если свет, который в тебе, есть тьма, то какова же тьма? (Мф. 6, 22-23)

Есть в каждой нравственной системе
идея, общая для всех:
нельзя и с теми быть, и с теми,
не предавая тех и тех.

И.М. Губерман

Мне всегда казалось, что обостренность вопроса полярности трансцендентных сил мироздания – признак подросткового типа мышления. У детей в этом плане все просто: зло – плохое, добро – хорошее, поэтому второе неизменно побеждает первое. И никаких размышлений о «скелетах в шкафу» у доброго рыцаря или сложном детстве темного мага. «И друзей успокоив и ближних любя, мы на роли героев вводили себя».

Взрослея (вернее, подвергаясь воспитанию) ребенок узнает, что «хорошо» и «плохо» — понятия не настолько стабильные. То, что для него входит в понятие «хорошо/приятно/радостно», другими может оцениваться отрицательно. С этого момента начинается когнитивный диссонанс и построение «богатого внутреннего мира». Все еще веря в идею о том, что хорошим должно быть хорошо, а плохим плохо, ребенок вдруг обнаруживает, что его собственное место на этой шкале не столь однозначно, как ему бы хотелось.

Столкновение собственных желаний и привнесенных извне этико-эстетических постулатов создает необходимость найти новую точку внутреннего равновесия. Дотянуться до идеала становится сложно. И в этот момент приходит идея о том, что идеал – не обязателен. Не находя в себе сил тянуться вверх, человек просто понижает планку. Здесь и возникает идея тернера «Свет-Тьма-Равновесие», получившая к настоящему моменту совершенно беспрецедентное место в художественно-нравственной системе западной цивилизации. Стоит уточнить, что говоря о возрастном типе сознания, мы имеем возможность рассматривать не только отдельных людей, но и цивилизацию в целом. Ведь и у нее было свое «детство», когда понятия «зло» и «добро» были возведены в ранг абсолютных. Взращенная на идеях христианства, она представляла мир, как площадку борьбы двух диаметрально противоположных по своей природе сил.

Движение к перелому, как и в случае с ребенком, так и в случае с цивилизации было вызвано двумя факторами: столкновением внутренних желаний и внешних законов, и разочарованием в конкретных представителях «добра и света». Потому что оказалась, что жить в человеческом мире и не подвергать сомнению соответствие им невозможно. Совершенно любой благой поступок можно истолковать и как проявление высокого героизма, и как подлость или корысть. И здесь возник вопрос о том, чего ради следовать указаниям тех, кто сам не соответствует заявленной планке. Вместо необходимости тянуться к невозможному, возникло желание оправдать себя, помноженное на идеи гуманизма и приятия. И апофеозом реализации этой идеи стало возникновение образа «страдающего зла». Человечность стала приписываться не только «добру», оказывающемуся слабее и ниже своих идеалов, но и «злу», в мотивах которого стали находить качества понятные, приемлемые и даже благородные. «Ибо ничто не является злом изначально». От сложных внутренних мотивов персонажей романтизма, наделявшего своих героев богатым внутренним миром, полным противоречивых мотивов (вспомним Клода Фроло Виктора Гюго или Бриана де Буагильбера Вальтера Скота), до литературы декаданса, прямо воспевающей «эстетику упадка», где оправданием любого морального устройства служит красота. Восприятие мира бинарным, усредненным, не имеющим крайних точек, стало признаком интеллектуальности. Мы оказались в среде, где уже нельзя дать человеческому поступку однозначную оценку, не получив при этом обратного обвинения в излишней идеалистичности или вовсе пошлости. Семантика образов изменилась диаметрально. От «Демона» Лермонтова, через «Дориана Грея» Уайлда, к современному романтизму, где рядом с инфантильным или фанатичным «добром», возвышаясь над ним, стоит образ антигероя, в котором то, что раньше считалось низостью, стало зваться «свободой быть самим собой».


17:53 

Воздух полнится тихим звоном и запахом дома – яблок, дыма и свежего хлеба. Вдалеке слышен плеск волны. Солнечный свет щекочет закрытые веки, играет тенями листвы. Поднимаюсь на локтях, улыбаюсь навстречу улыбке, которою научилась угадывать, еще не видя.
— Привет… — словно не было веков тишины, — Ты здесь.
— А кого ты ожидала увидеть?
— Наверное, кого-нибудь из младших Чинов. Или тонкостанную деву в накидке, заколотой фибулой с горным хрусталем. Я ведь так не определилась, во что верю.
— Думаю, крылья пошли бы мне больше, чем платье. Знать бы заранее, что будешь привередничать, подготовился бы.
— Знать бы заранее, что ты будешь ждать меня здесь, я бы иначе прожила жизнь.

Вижу, как хмурится лицо, проступает складка между бровями. Кажется, я поторопилась с серьезными разговорами. Отвратительная привычка, от которой не смогла избавиться даже сейчас. Пару мгновений размышляет, перевести ли все в шутку или все же ответить, и, поняв, что я слышу ход мыслей, выбирает второе.

— Ты же понимаешь, что в этом и был смысл – неуверенность, незнание итога. Иначе какова цена любому выбору, любому героизму, если ты знаешь, что все закончится хорошо? Помнится, у тебя самой эта идея была одно из центральных в твоих «проповедях».
— И все таки это поразительно обидно – столько времени и сил потратить на переживания, страхи и тоску, вместо того, чтобы радоваться и созерцать мир. Я могла бы просто творить, ничего не ожидая взамен, просто любить тех, кто рядом, не требуя от них быть кем-то еще…
— Ну, этим ты спокойно занималась и без того. Что же до вечного счастья и созерцания, кажется, примерно это и предполагается по программе в местах, подобных этому. Так что реализации данного запроса тебе должно хватить с лихвой.
— Значит, это и правда теперь навсегда?
— А тебе бы хотелось?

Вдалеке гулко бьет колокол, его мерные удары приносит в своих теплых ладонях летящий от заката ветер. Затронутые порывом, яблони качают ветвями, усеянными золотисто-янтарными плодами. Один, сорвавшись, падает в густую траву совсем близко от нас – только руку протянуть. Я беру яблоко в ладонь, подношу ближе к лицу. Тонкая кожура словно светится изнутри, источая медвяный аромат. Зажмуриваюсь и подношу к губам.
Над поляной колокольцами звенит смех.
— Здесь все кажется таким реальным…
— Оно таким и является. Думала, яблоко исчезнет? Или я? Или весь Остров? Не надейся, милая.
— Но если это все – реально, что же тогда было там?
— Если ты не перестанешь задавать вопросы, на которые и так знаешь ответы, я решу, что ты кокетничаешь, напрашиваюсь на проявления вежливого любопытства, чтобы блеснуть эрудицией. Ответь сама.

Все же поднимаюсь с травы, пересаживаюсь к нему спиной, откидываю голову на плечо. По глубокому вечернему небу мягко плывут золотые облака, закручиваясь в спирали там, где их пронзает мой взгляд.

— Знаешь, когда там в очередной раз все летело в тартарары, я решила придумать себе объяснение всего мироздания сразу. Причем от переедании пафоса хотелось найти какое-нибудь предельно просто и доброе, без рая, ада и воздаяния. И чтобы обязательно гарантированно хороший финал для всех. Так вот, мне в тот момент пришло сравнение с ролевыми играми. Кто-то хочет отыграть идеального героя, кто-то злодея, кто-то сознательно выбирает страдания, лишения, проблемы. Чтобы было о чем играть. И я подумала, что было бы здорово однажды собраться всеми, с кем был связан радостью, болью, потерями, обещаниями. С теми, кто предал, с теми, кто спас, кто строил с тобой вместе эту историю, и сказать, глядя в улыбающиеся глаза: «А помнишь, как мы тогда… Здорово ведь отыграли!»…

Вздыхает, зарываясь лицом в волосы.

— Можно я обойдусь без пошлого «ты не поверишь…»? Скажу только, что нас и правда уже ждут. Там котел над очагом исходит паром и хлеб почти дошел. Только сперва досмотрим закат… Мне очень давно хотелось увидеть его вместе с тобой, а было все не до того. По роли не полагалось…

16:10 

Мне снилась прожитая жизнь -
Чужая, не моя.
И я в той жизни был не-я...
И я кричал во сне.



Душа моя, представляешь, мне снилось, что я – маленькое желтое Солнце, свет, ставший настолько густым, что его можно взять в ладони. И молочно-белый туман прятал до поры эту нежную сердцевину.
Нежность мою скрывал золотой доспех, сиявший в лучах небесного пламени так, что слепило глаза. Я помню тепло широких мозолистых ладоней, что приняли меня, как колыбель. И лица, что склонились надо мной, были полны внезапной радостью познания чуда.
Я помню, как обрушился первый натиск ударов, не оставлявших после себя ничего, кроме восторженного ликования неукротимой силы, твердости, что никому не дано поколебать. Как сменялись на морщинистом, усталом лице, обрамленном белесыми волосами, удивление, досада и покорность. И он отступил…
Ее натиск был иным: в нем затаенное лукавство, хитрость и опыт. Но все так же сиял мой золотой доспех, не тревожа солнечной сердцевины, в глубине которой, отзвуки ударов колебались словно мягкие волны. И та же смена чувств, и вновь наступивший покой.
А после, душа моя, пришла беда. Веришь ли, никто, кроме меня не воспринял ее всерьез…
Серыми были ее одежды, и глаза – как болотные огни, что заманиваю в трясину несмышленых путников, как ледяная вода топей. И тонкий звонкий хлыст был за ее спиной… Одного удара достало мне, большего не потребовалось. Несколько мгновений невесомости, падения сквозь уплотнявшийся мрак, и золотая моя броня распалась мелким крошевом, обнажая беззащитную сердцевину. И тишина, полная звездного небытия, и привкуса нового рождения…

Душа моя, мне приснился удивительный сон. Только, проснувшись, я не знаю теперь, кто из нас кому снился…

14:32 

Я беру мягкий шерстяной плед цвета изумруда и мха, пахнущий речной мятой, кутаю ее ссутуленные плечи. Иду на кухню, завариваю крепкий душистый чай, горьковато-дымный, осенний. Специально наливаю в ту самую кружку, с которой когда-то начался Дом.

Я говорю ей: «Смотри! За окном наша осень, ее никому у нас не отнять. Еще много дней весь мир будет, как распахнутая настежь сокровищница: золото, серебро, багрянец, лазурь и пурпур…»
Я говорю ей: «Смотри! К тебе голуби прилетели, они привыкли уже, подлетают к открытому окну, почти готовы брать крошки с ладони».
Я говорю ей: «Мы скоро уедем, туда, где свет свечей, шелест платьев, звон струн. Тебе понравится, вот увидишь».
Я говорю ей: «Все будет хорошо. Я рядом, я всегда рядом…»

Она последний раз не то всхлипывает, не то глубоко вздыхает. И, кажется, совсем успокаивается. Я еще раз провожу ладонью по взлохмаченным волосам и ухожу на кухню. Здесь за окном серое небо и ветер. Мне легко говорить все это ей, но здесь, в одиночестве плечи ссутуливает тяжесть несказанных мыслей. Мне так нужно услышать сейчас это волшебное «Все будет хорошо. Я обещаю». Я упираю подбородок в колени и вдруг ощущаю, как плечи кутает мшисто-зеленый плед, пахнущий рекой и ранней осенью. И чья-то невидимая ладонь проводит по волосам…


13:52 

Серая пелена дождя размывает город, делая пейзаж призрачным, словно нарисованным. Кажется, протяни ладонь, коснись, и расплывется под прикосновением череда домов, дальний лес, стальная гладь воды. Видишь, там проступает другой мир, другая жизнь…

Там шелестит листвой старый лес, не знающий о повседневной людской суете. Там золотистый камень и медовое дерево хранят тепло уже севшего солнца. И пламя свечи танцует на окне, дрожит в витражных стеклах, драгоценными бликами ложась на землю.
Встрепенулся пес, слыша шаги, серой тенью метнулся в сумерках навстречу идущему. Блеснули в свете огня янтарно-золотые лукавые глаза: кот мягко спустился с колен, лениво потянулся, направился к двери. Он всегда раньше нас чувствует твое приближение, но идти встречать первым не позволяет кастовая гордость его братии. С мягким шелестом скользит на пол шаль, когда я встаю вслед за ним, чтобы открыть тебе дверь. Звук этот – последнее, что я слышу.

… Белая вспышка рассекает небо, словно рвется полотно картины, гром ударяет с такой силой, что за ним не слышно голоса, хотя мы стоим совсем близко. Это и не к чему, ты и сам понял, какой из миров сейчас исчез навсегда.



14:34 

Соуэн, Самайн…

Гордые и горькие дни предзимья: последний глоток золотого вина, чаша еще хранит тепло тех рук, что держали ее до тебя. Ярое пламя пляшет на лицах, заостряя черты, меняя облик, искрами самоцветов вспыхивая на праздничных одеждах. Лес молчаливой грядой застыл за нашими спинами, деревья – словно воины прошедших эпох, что пришли взглянуть на живое пламя, услышать звонкие голоса тех, чью кровь разжигает колдовство этой ночи.
Тени дрожат вышине: мечутся по небу облака, купаясь в лунном свете, кажется, воздух полон тихим звоном копыт, ударяющих о ветер – над миром летит Дикая охота. Говорят, человек, преступивший клятву и не раскаявшийся, станет добычей их призрачных псов.
Нам ли бояться их, оторно? Пока дымит над огнем, исходя пряным паром, глиняный котел, пока голоса звенят, полные пьянящие силы, неудержимой жажды жизни, разве нам усомниться в наших клятвах? Слышишь, ветер донес музыку – нам вторят те, кто давно за Гранью. Помнишь ли ты эту песню, оторно? Ту, что полна обещанием обретения Дома, что мы оставили однажды, пустившись в путь, что зовут человеческой жизнью…

Самайн, Соуэн… Гордые и горькие дни предзимья… Взгляни, брат мой: голос мой сорван, расколот котел, запылились одежды, и все более робким становится пламя моей свечи в эти ночи. Скажи, найду ли я смелости выйти в эту полночь, полную звезд, зажечь новый огонь? Что возвестит звон небесных подков нам, оставившим клятвы?

11:25 

Потому что снег летит вертикально вверх,
Потому что не будет выше, смелее, слаще.
Потому что жизнь легко перешла на бег,
Мы бежим друг от друга и дальше, дальше.


Снег. Пелена над миром, подвенечный покров земли, белый саван, что очертил границу между мирами — "есть" и "могло быть"...

Проснуться перед рассветом, когда серое небо высветлено белесым молоком утренних сумерек, вдохнуть этот горький холодный воздух внезапно пришедшей в мир зимы и увидеть: все белым-бело от выпавшего за ночь снега, все так остро разделено на черное и белое, искренность и правду, волю и поток... Зима заостряет до пределов чутье, тропинки, укрытые снегом, хранят каждый сделанный шаг, и тянется цепочка следов, ни один из которых не отменить.

И остается только дышать, захлебываясь этой ледяной истинностью, высветившей тебя насквозь, не дающий забыть, укрыть в полутонах те вопросы, которые прятал от себя, зная, что не сможешь найти ответ, застилал палыми золотыми листьями и просил: Светлый, не торопи, пусть полежать здесь до весны, прорастут сами свежей победоносной зеленью молодых побегов.

Этот гордый и звонкий мир требует отчета, предельной честности, без которой он не примет. И в этот миг остается одно: склонить над тем, кто рядом, с кем делил золото осени, эти бесконечные дни волшебства, полные ароматом корицы и меда, звенящие музыкой, дрожащие в сердце пламенем свечи на окне. Оставить последнюю долю тепла: коснуться уголка улыбающихся во сне губ, скользнуть пальцами про разметавшимся прядям, поправить отброшенный плащ, и бесшумной тенью скользнуть за дверь, туда, где светлеющее серебряное небо спорит в чистоте пробы со снегом. Шагнуть на встречу разлитому в воздухе молчанию, и уйти в самую глубь этого света, готового дать все ответы, но требующего в замен дорогой платы — одиночества.

Если метель не укроет следы, если пламя свечи будет теплиться в окне, если мне хватит искренность в попытке найти ответы — я вернусь чистой. Если вернусь...

">

22:21 

Неделя набежала, как морская волна, накрыла с головой, закрутила в соленом, отбирающим дыхание водовороте, и схлынула так же внезапно, оставив лишь опустошенность, головокружение и горький привкус на губах.
И все эти дни, стоит закрыть глаза, опереться о теплое дерево окна, и возникает за левым плечом мой насмешливый собеседник.
«…Ты по-прежнему называешь кухню домом? Того ли стоила твоя свобода?»
Словно сквозняк пробегает по комнате, волной мурашек поднимается по спине, остужает кончики пальцев. И таят призрачные стены замка, осколками рассыпаются почти явственно видные витражи окон, золотой лепесток огня, задрожав, начинает чадить…

Как мне рассказать тебе, мой злой насмешник, ледяной осколок зимнего зеркала, что значит для меня дом? Дело ведь вовсе не в месте, дело в том, какой звук издает сердце, когда расширяется до границ тех стен, что приютили тебя сейчас.

Дом – это ожившая, обретшая очертание предмета, душа. Это предметы-символы, через которые ты можешь сказать «Я есть». Звенит, отзываясь на случайное прикосновение, связка медных бубенцов, дрожит на окне пламя свечи – голос сердца, для тех, кого помню и жду, вьется над чашкой из багряно-рыжего стекла пахнущий осенью пар.

Пасынки смертных земель, мы чужие этому миру. Dispossessed… Волшебство, о котором ты говорил – золотое пламя свечи, дрожащее под порывами ветра. И домом становится то место, где хоть на миг отступает это жалящее, жгущее чувство беззащитности, уязвимости хрупкого нашего огня. Не его ли ты забрал взамен того, что называешь свободой?

Дело не во внешних событиях – сами по себе они почти не имеют значения, дело в том, что за перемены приходилось платить собственным живым теплом. «Кто пронесет свечу по долине ветров?»
Для сильного пламени ветер – помощь, он раздувает огонь, проявляя скрыты до времени силы. Для свечи же он смертелен. Но среди безумных этих дней, когда, дрожа под ледяными порывами, почти гас бледный золотой лепесток, теплившийся в центре груди, вдруг приходил покой. И чем сильней был натиск, тем явственнее становилась незримая стена, что возникала на пути беспощадной в своем равнодушии стихии.
Я почти не ощущала ее в начале, сейчас же вижу наяву: словно повинуясь неслышному ритму, пляшет янтарное пламя, бережно укрытое чашей сплетенных пальцев.

Нет, antonyérë, дом – не место, и не набор вещей. Ты зря укорял меня. Сейчас, наконец, проступило отчетливо это горькое знание – его вовсе не может быть здесь. И все же память о нем, как сквозь окна, проступает сквозь вещественность этого мира. На окне бьется как сердце живое пламя свечи, бликом отзывается ему темный металл прислоненного к изголовью кровати клинка. Вопреки зиме тянутся к свету живые цветы. Исходит терпким паром кружка, полная до краев горьким моим волшебством. Хлопок полотна кажется сейчас надежней стальной брони. Гордо плывут среди звезд белые почтовые киты… И проступает вновь другой мир, льется в подставленные ладони золотой хмель волшебства. И я знаю, ему не иссякнуть, пока есть тот, кто его хранит…


17:33 

Душа моя, мне все чаще кажется, что нами играют… Все чаще, вспоминая о том, как волна безумной этой весны захлестнула меня, накрыв с головой, одарив небывалым восторгом свободной стихии, забытым чувством рождения, а после, швырнув о береговую гальку, схлынула, оставив учиться заново дышать, я думаю, что дело не в Божественном замысле…

Душа моя, ты помнишь, как в детстве мы, хмелея, читали сказки о рыцарях и эльфах, волшебных мирах, куда попадает однажды ничего не подозревающий герой, и вдруг обнаруживает себя в центре истории — хрустальной бусиной, вплетенной в самое сердце сказочного Ловца снов… «Это же невозможно…» — шепчет тревожно. «Возможно» — снисходительно улыбаешься ты, переворачивая страницу. Ему странно и страшно, он сопротивляется внезапно свалившимся на его голову приключениям, он грезит о потерянном покое, но мы-то знаем, что незримой рукой его ведет по лабиринту событий и встреч внимательный и любящий Автор, чтобы в конце воздать сторицей за все тяготы и лишения.

И вот сейчас мы сами на этом перекрестке: глядя на ставшее неузнаваемым небо, просыпаясь в незнакомом доме, играя чужую роль, мы шепчем себе изо дня в день «Это же невозможно…». Потому что не можем объяснить себе происходящее – ни внутри, ни вовне – ничем, кроме Авторского произвола. И все еще ждем, что все окажется просто сном, что будет рассвет, и знакомый голос шепнет на ухо: «Просыпайся, нельзя же так долго спать в самом деле». И, улыбнувшись навстречу, откроешь глаза привычному миру и скажешь растеряно: «Знаешь, мне снился такой странный сон…»

Нет, душа моя, я не хочу возвращаться назад. Я знала, что выбор — уйти или остаться — не стоял передо мной никогда. Слишком чарующей была мечта о живом мире, полном смысла и волшебства. Я боюсь сейчас лишь одного: оказаться не в том жанре. Я не прошу о том, чтобы было меньше испытаний, лишь надеюсь, что у моего финала будет смысл, каким бы он не был для меня.


11:37 

Которую ночь мне снится один и тот же сон: серая пелена, как вековая паутина, укрыла мир вокруг меня, смазав очертания предметов и людей, погасив краски. Среди этого марева на периферии зрения скользят за моей спиной серые тени Своры, то обретая человеческие черты, так что я почти могу узнать их, то расплываясь сгустками тумана. Их много, они молчат и ждут…
Порой мелькают в этом хороводе лица друзей – бликами лунного света на запыленной поверхности зеркала, теплым прикосновением, напоминанием, что мир вокруг меня еще живой… Краткий мир – и вновь я одна в центре все плотнее сжимающегося кольца. Я слышу приглушенно-шелестящий шепот за своей спиной, лопатками ощущаю пристальные взгляды…
Нет, не одна. Рядом застыл неприступной стеной, молчаливым черным изваянием, знакомый до боли под шестым ребром, силуэт. Он – темнее всего, что меня окружает в этом мире, но он полон ощущения жизни, от его присутствия разливается покой, утихает жгучая боль между лопатками. И замолкает, отступив, гончая Стая…

Первым приходит звук… Высокая нота флейты, радостный и звонкий напев, как весенний ручей, как ветер с моря, напоенный ароматом соли и пряностей. Открываю глаза. Где я?
В комнате рассеянный сумрак, сквозь приоткрытые занавеси пробиваются первые солнечные лучи, выхватывают светлыми неровными пятнами света окружающие предметы: стяг на стене, рукоять клинка, стоящего у изголовья, алые лепестки цветов…
Кажется, это место я зову сейчас домом…

«Давно ты уже не спишь?»
«Не очень. Мне сложно было уснуть, я спиной чувствовал чей-то взгляд. Феа, чей?»
Имя… Сплетение звуков, выражающее «Я есть». Часть силы, часть сути. Это радость – слышать, как тебя окликают музыкальной фразой, отражающей тебя, делающей хоть на миг определенным и живым. «Вначале был Логос…»
Феа… Феалин… Перекатываются в горсти хрустальные бусины, со звоном падают на пол. Переливаются чистым серебряным смехом вплетенные в ажурную вязь легкие колокольчики.
Имя -- мое?

Зачем я здесь? Небо за окном переливается как драгоценный королевский венец – лазурь и серебро, бледное мягкое золото солнца, перламутр облаков… Ветер сплетает в небесной глади немыслимые узоры.
Ветер и небо – последнее, что осталось живым в моем мире, точка отсчета, опираясь на которую я каждый раз нахожу себя. Я не знаю ответов, я давно потеряла их, но я все еще есть. А значит им придется возникнуть вновь, какими бы они ни были.


14:12 

Слышишь, там вдалеке тонкий звон, почти незаметный шелест… Взгляни: дни и годы золотым песком просыпаются сквозь пальца. Я пытаюсь сжать руки, но тщетно – ладони почти пусты. Время свернулось в кольцо, Змей закусил собственный хвост и погрузился в дремоту. На исходе не год – эпоха.

«Прошу, оставь его хотя бы на память».
«Я и так не забуду».
«Все так говорят. Забудешь…» - … и пульсирует огнем левое предплечье.

«Милая, ты скоро все забудешь. Месяц-другой и все уйдет в прошлое…» — тепло ладони чуть сжимающей мою руку в ободряющем жесте. И багровое проступает на черном. Нет, госпожа моя и сестра, я не забуду.

Память течет сквозь меня, как медленный поток, перекатывая по дну драгоценные камни, застывшие солнечные слезы янтаря. Я опускаю руку, поднимая один из осколков, всматриваюсь в глубину… Здесь мы живые и вечные, здесь больше некогда не наступит завтра.

Наверное, это все же важно – первая встреча с Легендой. Тогда, глядя, как опускается огненный диск солнца за далекие холмы, как догорает костер моего первого Белтайна, я просила для себя пути, смысла которого тогда не могла постичь. «Видящая и помнящая…»
И вот я живу в нескольких жизнях сразу: это не просто память, это готовность шагнуть в любой из моих дней, как в реальность – кожей ощутить «здесь и сейчас».

Брат мой, взгляни, мы живые здесь: золотые искры в ее глаза, разгорающийся рассвет и роса искрит на траве, драгоценнее всех бриллиантов мира. И на губах горечь ускользающего волшебства ушедшей ночи.

Сердце мое, взгляни: небо отражается в синих камнях мостовой. Здесь не существует зимы: быстрый поток вращает мельничное колесо, над крышами летит колокольный звон, нас ожидает наш замок, где цветными искрами пляшет на мозаичном полу преломленный в витражах свет.

Сестра моя, посмотри: луна горит на небе, от края до края пролег Млечный путь. Звенят струны, и подхваченная ветром летит вдаль мелодия. Я иду за твоим голосом сквозь эту ночь, туда, где ждет невозможное наше чудо – мир, где каждому из нас есть место.

Кем стали мы теперь? Память моя – золотой лепесток огня на открытом окне. И горчит на губах золотой хмель – кубок мой полон терпкой влагой волшебства. Я поднимаю его за каждого, кто хоть однажды сумел стать собой, с кем мы плечом к плечу поныне стоим, охраняя последний Рубеж.


14:12 

Слышишь, там вдалеке тонкий звон, почти незаметный шелест… Взгляни: дни и годы золотым песком просыпаются сквозь пальцы. Я пытаюсь сжать руки, но тщетно – ладони почти пусты. Время свернулось в кольцо, Змей закусил собственный хвост и погрузился в дремоту. На исходе не год – эпоха.

«Прошу, оставь его хотя бы на память».
«Я и так не забуду».
«Все так говорят. Забудешь…» - … и пульсирует огнем левое предплечье.

«Милая, ты скоро все забудешь. Месяц-другой и все уйдет в прошлое…» — тепло ладони чуть сжимающей мою руку в ободряющем жесте. И багровое проступает на черном. Нет, госпожа моя и сестра, я не забуду.

Память течет сквозь меня, как медленный поток, перекатывая по дну драгоценные камни, застывшие солнечные слезы янтаря. Я опускаю руку, поднимая один из осколков, всматриваюсь в глубину… Здесь мы живые и вечные, здесь больше некогда не наступит завтра.

Наверное, это все же важно – первая встреча с Легендой. Тогда, глядя, как опускается огненный диск солнца за далекие холмы, как догорает костер моего первого Белтайна, я просила для себя пути, смысла которого тогда не могла постичь. «Видящая и помнящая…»
И вот я живу в нескольких жизнях сразу: это не просто память, это готовность шагнуть в любой из моих дней, как в реальность – кожей ощутить «здесь и сейчас».

Брат мой, взгляни, мы живые здесь: золотые искры в ее глазах, разгорающийся рассвет и роса искрит на траве, драгоценнее всех бриллиантов мира. И на губах горечь ускользающего волшебства ушедшей ночи.

Сердце мое, взгляни: небо отражается в синих камнях мостовой. Здесь не существует зимы: быстрый поток вращает мельничное колесо, над крышами летит колокольный звон, нас ожидает наш замок, где цветными искрами пляшет на мозаичном полу преломленный в витражах свет.

Сестра моя, посмотри: луна горит на небе, от края до края пролег Млечный путь. Звенят струны, и подхваченная ветром летит вдаль мелодия. Я иду за твоим голосом сквозь эту ночь, туда, где ждет невозможное наше чудо – мир, где каждому из нас есть место.

Кем стали мы теперь? Память моя – золотой лепесток огня на открытом окне. И горчит на губах золотой хмель – кубок мой полон терпкой влагой волшебства. Я поднимаю его за каждого, кто хоть однажды сумел стать собой, с кем мы плечом к плечу поныне стоим, охраняя последний Рубеж.


00:10 

Сколько прошло веков с той поры, как я оставила дом? Мир изменился, и я больше не узнаю созвездий.
Другая ночь звенела тогда, другой костер согревал ее. Зачарованные, мы танцевали в его лучай - не было конца празднику, не было предела хмельному веселью. Песни плескались как золотое вино, проливаясь через край, танцы кружи головы. Неизменным казался мне этот мир, но сердце уже ждало другого...
Часто говорят людские легенды о тех, кто встречался с моим народом. О попавших на такой же сказочный пир и оставшихся гостить на нем - на века. О рыцарях, зачарованных пением наших дев, позабывших свой дом и семью, променявших людскую славу на волшебство Холмов...
Странником он пришел тогда - гордый и светлый рыцарь, потомок знатного рода. Черные одежды, глаза, в которых сияли звезды... Не пожелал он тогда остаться среди моего народа, а без него наше волшебство потеряло для меня смысл. Рука в руке мы покинули Благословенный край, новый путь ища для себя...

Сколько прошло веков? Что стало с прежним домом моим? Мне не узнать ответов. Бессмертная прежде, ныне я разделяю людскую судьбу. Смертный - ныне он живет вне времени. Мир оставил нас, как мы его. Века проходят над землей, замок наш ныне - в наших сердцах. Теперь ищем мы тех, кто так же чужд миру, кому есть место лишь на зыбких перекрестках между "есть" и "могло бы"...

И все же память моя ныне горечью в золотом вине...


20:29 

Промозглый осенний день. Из-за пепельно-серых, седых облаков не видно и намека на солнце. Сырой простуженный ветер колышет вывеску из черного дерева с книгой и пером…

"Неестественно прозрачный воздух, прохладный, голубой. Эхо приносит далёкий раскат грома… А потом стеклянистая пелена дождя… синие ломаные разрывы в облаках… Стало холодно, шаг размерен… Мир вокруг – одноцветное поле… Гром раскатов, белая вспышка, пелена все ближе и ближе…"

Айо шагнула под козырек двери. Тонкая рука коснулась прохладного металлического кольца… удар, ещё один… В глубине дома послышались шум, шаги. Дверь устало скрипнула, на пороге возник мужчина. Девушка улыбнулась: то же лицо, та же осанка, вот только неясная грусть в лучистых глазах, и в золото волос подмешалось изрядно серебра. Её рука привычно отвела непокорную прядь с лица. Тихий неясный шелест-шепот, не губами – сердцем: «Я вернулась».



15:12 

Резной плющ холодит пальцы каплями талого снега, северный ветер, играющий полами плаща, пахнет сырой листвой и приближающимися холодами. Из всех ветров он – самый печальный, в его голосе отзвуки мелодии сына Феанаро, плача о покинутом доме, крепости из серого камня, что стала последним приютом государя Финвэ. В его голосе звон струн людского певца, что выткал медленным узором строк тоску человеческого сердца, не имеющего приюта в Арде, даже в свой короткий век жаждущего иного…

Оторно вздыхает чуть глубже, услышав мои мысли, и голос флейты в его руках подхватывает напетую ветром мелодию, добавляя новые образы в сотканное видение. Хрупкая фигура застыла на спине высокого тонконогого жеребца, кудри цвета спелого каштана разметались по плечам тяжелыми волнами, струится серебристо-серый бархат плаща, сливаясь с густыми сизыми клубами, поднимающимися от земли. Тяжелые от влаги ветви смыкаются над ее головой, морось размывает очертания, и уже не понять, была ли всадница живым существом или лишь видением, сотканным из тумана и капель дождя.

-- Как ее звали?
-- Главариэль, -- настолько тихо, что я не уверена, услышала я голос или мысль.

Я хочу спросить, но не решаюсь, видя, как отвердели скулы, и горькая складка пролегла в уголках побелевших губ.

-- Расскажи мне о нем…
-- Я звала его Орикон.

Что сравнится в своей красоте с Блаженным берегом, где бессмертные травы не знают зимних холодов, где вечнозеленые листья королевской рощи сияют ярче изумрудов, а ветер полнится сладким ароматом садов владычицы Кементари? И все же в Смертных землях довелось мне постичь иную суть красоты.
Небо переливалось подобно сокровищнице Государя: пурпур и багрянец, золото и лазурь, оно пылало от края до края, озаренное светом ладьи Ариен, и все же было не в силах сравниться с красотой земли. Серые скалы вздымались грозной грядой, вершины их венчала корона облаков, и зелень трав волнами королевской мантии укрывала холмы. И везде, сколько хватало взгляда цвел вереск: ветер качал сплетенные стебли, вбирая в себя сладкий запах цветов, смешивая его с горечью разнотравья, и лиловые колокольцы почти звенели под его прикосновениями.
Он был подобен вересковой пустоши: горечь смертного бремени, гордость бессмертного духа, отголосок иной природы в сердце, не знавшем порчи Врага. В этом тревожащем сердце противоречии таилась новая для меня суть, где боль неизбежной утраты подчеркивало величие избранного пути.

Рок ли ведет нас или Замысел, мне не известно, но судьба нашего дома сплетена с судьбой людей с того дня, когда лорд Финрод принял от Беора клятву верности. Возможно однажды путям квенди и атани суждено будет слиться в один, но союз этот будет служить особой цели и вряд ли принесет счастье тем, кто его изберет. Между нами граница и, преступившему ее, она пророчит гибель.

Век людей недолог, но даже он не был дан нам в распоряжение. И все же и в Чертогах Судьи мне хранить те дни, озаренные светом уходящего солнца, словно пророческое видение Арды Исцеленной, что однажды явилось Государю Финроду.



21:01 

Брат мой, я так устала от людей. Мне до сих пор ночами снится моя утраченная бессмертная тоска упорядоченного мира, где размеренное совершенство намеченного пути не оставляет почти никаких альтернативных вероятностей. Единый прямой путь, как луч, как клинок… Я так горько завидовала людям, их непостоянству, их сиюминутной свободе, их праву не быть собой, не помнить прошлого и не ведать будущего.

Я ведь говорила тогда, помнишь, это не символ, не игра – это черта, за которой не будет возврата. Помнишь, как я боялась тогда, что это ловушка – мои идеальный мир. И все же мне казалась, что свет моего обретения, два сердца, бьющиеся как мое, две руки на плечах, что дарят ощущение полета сильнее, чем крылья, два сияющих клинка – это невозможное чудо стоит того, чтобы рискнуть.

Среди искрящегося волшебства весны, среди раскаленной пустыни лета – шестого круга, что столь подробно описал гений Данте (а чего еще было ждать еретику?), среди медленно остужающей осени, когда Его рука извлекла меня из печи и отпустила, оставив наблюдать, как медленно остывает в груди, ставшее новым и непривычным, сердце, и молить, чтобы нигде не оказалось дефекта, поскольку лопнувший после обжига сосуд уже не переделать, только растереть в мелкую шамотную крошку, среди подступающего льда зимы (а чего еще было ждать нераскаявшемуся клятвопреступнику?) я просила только об одном. Я чувствовала себя Фаустом Гете, я знала, что лишь одних слов, одних мыслей я не должна себе позволить. Оборачиваясь назад, я только один вопрос задавала себе: «Хотела бы ли я, чтобы этого никогда со мной не случилось?». И каждый раз с замиранием сердца ждала ответ, замечая, как паузы перед ним становятся все длиннее, а внутренний голос все неувереннее.

Сейчас в моей ладони сияют хрустальными бусинами две мысли: нет, я не жалею и не желаю повернуть назад; да, это была иллюзия и ловушка, в которую я шагнула по доброй воле. Ибо по-прежнему я не умею подменять свою память, и однажды случившееся помню как происходящее здесь и сейчас. Свой ответ я дала сама, видя, что спусковой крючок щелкнет, стоит мне сделать решающий шаг.

Так рождаются легенды об изгнанниках, затерявшихся в повседневной суете людской жизни. Что ж, я всегда говорила, что я плохой писатель, поскольку не умею сочинять, только описывать реальность другими словами. Смешно, мы говорили об этом только вчера: самые клишированные сюжеты – наши, но отказываться ли из-за этого от себя, и того, что считаешь правдой?


17:39 

Солнце клонилось к закату, заливая мир золотым сиянием; света, струившегося из широких окон, было пока достаточно чтобы обойтись без свечей. Трактир был наполнен полумраком и приглушенным гулом голосов. Большинство его посетителей недавно оставило дневные заботы и спешило насладиться заслуженным отдыхом. Трактирщик за стойкой довольно улыбался все пребывавшим гостям, румянец покрывал личики двух его дочерей, споро разносивших заказы.

Мало кому могло прийти в голову обратить внимание на двоих, сидевших в дальнем углу, девушек.

Хотя пара эта и была по-своему примечательной. На груди первой -- миловидной дворфийки с огненно-рыжей копной кудрей -- поблескивал золотистыми бликами оскалившийся в немом рыке лев -- символ городской стражи. У стены рядом с ней стояла внушительного вида двулезвийная секира, покрытая тонкой вязью рун.

Лицо второй, наполовину укрытое тенью наброшенного на голову капюшона, было бесстрастным, но узкие руки с длинными тонкими пальцами так ловко играли с серебряным кольцом, что рассмотреть символ на нем было невозможно.

-- Думаешь, это хорошая идея -- обсуждать такие вещи в лучшем трактире города? Здесь же уйма народа, нас могут услышать! -- в голосе стражницы звучали настороженность и сомнение, -- Не хотелось бы чтобы наши планы сорвались столь плачевным образом.

-- Ты знаешь меня столько лет и все еще не доверяешь моему опыту? -- в голосе второй послышалась мягкая насмешка, -- Поверь, один из лучших способов что-то спрятать -- оставить это у всех на виду. Люди поразительно невнимательны, когда не ждут подвоха.

Губы говорившей сложились в хищную улыбку, странным образом успокоившую дворфийку.

-- Пожалуй, тебе и правда виднее. Я все-таки не по этой части, а вовсе даже наоборот, -- она улыбнулась в ответ собственной шутке. Отпив из большой глиняной кружки ароматный эль, дворфийка принялась излагать давно созревший план, -- Груз отправляют завтра, за час до рассвета, и прибыть в столицу мы должны уже после полудня. Сопровождающих будет четверо -- я и три голема, так что сложностей со свидетелями мы избежим, как и мук совести. Что именно в фургоне мне не известно, но, судя по мерам предосторожности, что-то весьма ценное. Думаю, другой подобный шанс представиться нам не скоро, если представится вообще. У меня подписанная Главой стражи благодарственная грамота, так что с моим послужным списком у меня есть все шансы неплохо устроиться в столице, если я решу продолжить карьеру. Мне уже до печенок осточертел этот город: служба и трактирные посиделки -- все, чем он наполнял мои будни последние годы. В болоте и то веселее! И не говори мне, что у тебя как-то иначе обстоят дела!

Спутница чуть усмехнулась в ответ:

-- Когда уходит из города первый торговый обоз?

-- Часа через 3-4 после нас.

-- Прекрасно, тогда есть готовый план, -- она взяла стоявшие на столе предметы и расставила их, составляя импровизированную карту, -- За 3-4 часа вы продвинетесь достаточно далеко по тракту, чтобы не привлекать шумом внимание, при этом час будет достаточно ранний, дорога будет еще пуста. Я дождусь тебя здесь. Из укрытия смогу убрать того из големов, что будет с тобой на козлах, вдвоем мы легко справимся с оставшимися внутри фургона. Дальше дело за малым: я заберу груз и поеду вперед, ты останешься на месте "сражения" и в красках расскажешь подобравшему тебя торговцу о нападении, объяснив, что тебе срочно нужно доложить обо всем в столице. Он не откажет в помощи. Убедительные "аргументы" твоей невиновности мы предусмотрим. Я к вам присоединюсь на подходе к городу, как -- уже мои сложности.

Внимательно слушавшая спутницу дворфийка, подозвала с себе одну из девушек и одним движением переставила опустевшие бокалы на поднос.

-- Еще пинту эля мне и вина моему другу. Мы сегодня празднуем мое повышение!

Девушка широко улыбнулась и поспешила выполнить заказ. Стражница проводила ее задумчивым взглядом.

-- Все же по некоторым из местных я буду скучать. Я помню, как пятилетними малышками поднимала их с сестрой на одной руке.




14:32 

Было это в каком-то году с двумя нулями в порядковом номере. Я заехала из своего большого взрослого дома, где обитала на правах маленькой хозяйки, в квартиру, где провела предыдущие годы жизни. Там, на стене, освещенной золотым светом летнего дня, висела в раме, стилизованной под красное дерево, старая любительская фотография. С нее на меня смотрела худенькая светловолосая девочка, переходный вариант между ребенком и подростком; тонкие руки сжимали повод почти судорожно, спина сутулилась от непривычного ощущения высоты, но большие зеленые глаза смотрели со смесью радости и азарта. Свершились два поступка, переменивших ее жизнь: на днях был дочитан оригинал "Властелина Колец", а теперь она впервые в жизни сидела верхом.

Я сидела на полу, подставив босые ноги солнечным лучам, и меня переполняла нежность к этому странному существу. Я вдруг поняла, что могу ей с гордостью сказать, что сейчас обладаю всем, о чем она мечтает: рядом со мной самый лучший на свете рыцарь, мы живем в настоящем замке из красного кирпича с широкими деревянными окнами, увитыми кованным плющом, я обучаюсь верховой езде и даже упражняюсь со своим собственным стальным мечом. До этого момента моя жизнь не казалась мне сплошной сказкой, я даже сетовала на нее порой, но сейчас, глядя в глаза самой себе, навсегда остающейся там, на пороге чуда, я поняла, что единственным мерилом того, верны ли мои поступки, правилен ли мой выбор, будет возможность сказать ей: "Смотри, вот она -- жизнь, полная волшебства, о котором ты мечтала. Она твоя, я создала ее для тебя". И нет для меня на земле судьи честнее и строже нее.


записки на обрывках тишины

главная