15:39 

Сестра моя сидит, забравшись в кресло с ногами: волосы разметались по плечам -- какой удивительный цвет: у корней густое, потемневшее от времен золото, на концах блики цвета спелой пшеницы. Черное с рыжим -- такое уютно сочетание, от него на губах привкус кофе и любимой книги (вернее, сразу толпы книг, где теснят друг друга слова, главный критерий отбора которых "чтобы звучало вкусно и красиво". А что вы хотели? Постмодернизм).
Она любит носить мои вещи: ей в них спокойно и уютно, к тому же "раз на тебе они так здорово сидят, значит и мне пойдет". Я люблю смотреть на нее, одетую в мои штаны и рубашку -- взгляд скользит по линиям и изгибам, и я невольно ловлю себя на мысли: "Вот ведь! Значит я и правда красавица..."

Свистит закипевший чайник (из дома чудеса никуда не ушли, хоть я и боялась этого; но вот некоторые неприятные мелочи вернулись на свои места), вскакиваю, бегу выключать, пока еще "наш стальной назгул" не перешел на ультразвук.
К любимому на двоих "Эрлу Грэю" вместо сладкого в прикуску рассуждения -- они тоже вполне способны скрасить чаепитие, но куда как благосклоннее сказываются на фигуре.


"Знаешь, слова ведь порой имеют невероятную силу. И пусть изношенное "Вначале было Слово" -- не самый очный перевод, способный разве что скрасить наше филологическо-жреческое тщеславие. (Как, я не рассказывала тебе? Да, родная, мы -- филологи -- последние бесславные потомки некогда всемогущих жрецов и друидов. Ну да об этом в следующий раз...) Но все же существуют моменты, когда линия повествования нашей жизни настолько тонка, что правильно (или неправильно) сказанные слова непременно приведут к определенной последовательности событий. Я впервые всерьез заметила это и испугалась не на шутку, когда Таэль рассказывала об их последней встрече с Эрином... С тех пор слежу за подобным строго.

Например, никогда, даже в шутку, нельзя говорить "Да куда он\она\оно денется". Поверь -- это самый быстрый и проверенный способ что-то в своей жизни потерять. Особенно, если контекст разговора на уровне "береги его\ее обязательно, такого в твоей жизни больше не будет". Диалог выходит настолько архетипичным, что небесные шестеренки просто не могут не скрипнуть. "Куда? Ну что, лови ситуацию, милый..." И дальше у тебя два варианта: или заранее смириться с утратой (может не полной, но чудо, за которое, собственно, и стоило держаться, непременно уйдет; останется оболочка, фикция), или как честный герой соответствующего архетипа гордо преодолеть подставленную пакостью на сверхусилии...

Жаль, но на второе редко у кого хватает веры и смелости..."



11:29 

Я почувствовала ее приближение еще днем: потускнело безоблачное голубое небо, словно пыль осела на окне маршрутки, от низа живота к груди поднялся тугой горячий комок, сердце забилось тяжело и неровно. Несколько тягостных минут -- и прошло. Там, раньше, в Крыму такое могло длиться часами...

Легкий безмятежный вечер, кино и прогулки среди мягко мерцающих фонарей. Луна низко висит над домами -- не отличалась бы, но не хватает одного края, словно отбит. И вдруг среди тех же пустых улиц горячий и влажный, такой знакомый ветер...

Ночью, вздрогнув, проснуться. С тоскою подумать о недели спокойной беззаботной жизни, бесцветных, текучих снов... По телу бежит волна жара, на часы можно и не смотреть -- я знаю который час. В густой тягучей дремоте горечь оборвавшегося сна.

Высокая мраморная лестница цвета слоновой кости (и как такие просторы могли уместиться в обычной московской квартире). Бежит вниз по ней "королева Марго", оставив позади бал и гостей, приглашенных мессиром. У нее непривычно-растерянное, почти испуганное выражение нежного юного лица, прежняя надменная властность исчезла словно сорванная за ненужностью маска. Золотисто-каштановые пышные волосы разметались по плечам. Голову стиснула корона из темно-серого, похожего на сталь металла. Два передних зубца загнуты, хищно обняв высокий лоб.
Следом за ней спешит свита. Я, смеясь, узнаю знакомые лица. Высокий молчаливый юноша с темными волнистыми волосами. (Знаешь, рыцарь, когда-то давно, в бесконечно-ином апреле, мне снилось, что спас меня, когда все отвернулись...) Обманчиво-хрупкая рыжеволосая девушка. (Для меня давно, вопреки распространенному мнению, низкий рост -- показатель удивительной силы. Все самые отчаянные, храбрые и упорные девы из известных мне, редко превышали 160...)
Узкое худое лицо, глаза, не переставшие меня поражать за все годы знакомства, глубокие, выразительные, пугающие в сочетании с нежной дружеской улыбкой.
Лица, лица...
Одно надо всеми: разметались по плечам волосы, серо-зеленые, холодные, страшные глаза человека, знающего, чего он хочет, знакомые глаза из давних чарующе-душных кошмаров...

Я стою на берегу широко разлившейся реки. Барон протягивает мне руку: "Мы ждали тебя так долго, одним нам не переправиться. Пора".
Берег кажется еще дальше под этим тусклым серым небом. Низко клонятся к воде деревья. Быстрый поток кажется черным и ледяным. Не доплыть, но страха нет. "Нас ждут, мы поплывем".
Изогнуть дугой тело, броситься в воду, пока не успела испугаться или задуматься. На удивление вода почти теплая и вместо страха обнимает покоем и уверенностью. Широкими уверенными движениями плыть вперед, туда, где на берегу стоят фигуры в латах и темных плащах. Удивиться, как легко преодолела расстояние, ухватиться за протянутую навстречу руку. В мокрой, прилипшей к телу одежде холодно, но это уже не важно. Добрались...

Лежать, пытаясь отвлечься от сведенной судорогой ноги, перекатывать под веками образы из снов, слушать, как гудит и мечется по пустой улице горячий ветер... Слушать, как внутренний плейлист прокручивает песни: низкий мужской вокал, порой почти срывающийся на речитатив, ему вторят несколько женских голосов. Стараться запомнить хоть строчку: я не слышала раньше этих песен, но знаю, если запомню -- найду.
Уснуть, едва посветлеет небо.

Утро принесло с собой тяжесть и жар. Не открывая глаз знаю, что небо холодно-серое, преддождевое. "Нужно же было вчера написать..."
В храме волна покоя, какого не ощущала давно. Не моего, мне его сейчас не разделить: горит в груди тугой жгут, давит на виски словно обручем боль.
Сегодня впервые на моей памяти Литургию не разделяли на две части, не пели "Оглашенные, изыдите". В какой-то момент жар и тяжесть стали почти не выносимыми. Подумалось: "Хороша я буду, если прям здесь рухну, поводов для пересудов потом на полгода хватит". Сесть некуда и воздуха не хватает. Уйти к окну, туда, где смотрит со стены строгое лицо, со смесью сожаления и облегчения подумать, что нужно бы уйти... Выглянуть наружу и увидеть как по брусчатке, за секунды укрывая ее сплошным потоком, начинают бить первые сильные капли. Вспомнить, для чего пришла, вспомнить все приготовленные слова, услышать, как вторя им вдалеке сотрясается от ударов грома небо.

Почувствовать словно тихо прикосновение к плечу. "Здесь не Крым, здесь другие традиции. Редко встретишь кого-то из ветхозаветных, кроме Моисея". И все же пойти в другой зал, пробежать взглядом по давно знакомым ликам. Заметить один среди прочих. Быть не может... Ни плаща, ни колесницы. Одет, как обычно изображают апостолов, из руки струится на землю белая лента свитка. И все же хорошая традиция подписывать изображения. "Здравствуй. И спасибо."

Вернуться к окну и увидеть, как на желтой стене дома напротив пляшут, прыгая между липовыми ветвями, солнечные зайчики. От колес проезжающих машин фонтаном летят брызги, рождая краткие, но яркие радуги.

Добежишь до остановки, маршрутка отсчитает положенное ей до Цирка расстояние. Выглянешь на улицу и не поверишь: словно и не было грозы. Горячий сухой асфальт и безоблачное небо, люби в автобусах как веерами, обмахиваются газетами... Только воздух стал чище и прозрачнее, и лазоревое небо блестит, словно кто-то с добротой и нежностью провел по нему влажной тканью, стирая осевшую пыль.



16:01 


Встречу – конечно, взвизгну… да обниму.
Время подуспокоило нас обоих.

Хотя, все, что необходимо сказать ему
До сих пор содержится
В двух
Обоймах

(Вера Полозкова)







После всех этих мистификаций с грозами и новым Потопом, нам вернули лето: + 30-35, солнце и невозможность жить с 11 до 16... В квартире полумрак, прохлада и пахнет кофе и спелой дыней. Наверное, таким должно быть счастье.

Может виной тому чужие истории, что мне приносят, как гостинцы к чаю, может этот странный вопрос "Неужели это ты на фотографии?" (щурятся на меня со снимка 3 лица, как странно, мы ведь и правда вновь встретились, через столько лет. Именно мы втроем.), может зудит комариным укусом недошитый за полтора года подарок, срывающий мне планы каждый раз, когда я лезу в шкаф "доделать или выкинуть весь этот хлам".

Знаешь, мне ведь казалось, что я чудовищно любила тебя там, 10 лет назад. Кто же вообще мог подумать, что в моей "взросло жизни" наступит время, измеряющее чувства десятилетиями? Мне тогда казалось, что полгода -- это уже серьезные отношения, а больше 2-х лет -- уверенная гарантия, что вы и до старости проживете вместе. И ничего, что старшему из вас нет 16-ти... Странное свойство души: все события пытаться перевести в строки. Тогда это дышало внутренним пафосом и ласкало планами, если не на Нобелевскую, то хоть на отдельную полку в книжном магазине. Сейчас -- смиренная панацея от неспособности хоть с кем-то выговориться вживую. Ломаешь себя на середине монолога, боишься, что собеседнику уже стало скучно... А так проще -- заскучали, закрыли окно...


Главное для перспективного книжного героя умение эффектно появляться и противоречивый внутренний мир. Обязательны, конечно, и длинные красивые монологи, но они вырастут из первых двух пунктов. Я не понимала тогда, как можно искать с девушкой близости и при этом не говорить, что любишь ее. Как можно так внезапно и очевидно ревновать и ругаться до хрипа на глазах у всех, и при этом горделиво-смущенно сбрасывать на привезенную флешку длинную поэму в прозе о своей разделенной любви к русскому северу и неразделенной -- к другой, даже не знакомой мне девушке. "Я подбрасывал в воздух телефон, нажав кнопку "отправить". В тот момент, когда твой самолет взлетел, направляясь на Запад, я понял, как сильно люблю тебя..."

Разделенная любовь в 15 лет скучна -- она не дает так много поводов для творчества. Удивительно, как важно нам в этом возрасте "испытывать настоящие чувства, которых на самом деле до нас и не было". Ну. или были только в книгах, и то только у самых лучших героев. Но ведь у нас-то все по-настоящему. Потому что знаки и сны существуют только для нас...

Мне казалось тогда, что я сама написала тебя... Светловолосого Странника с печальными серо-зелеными глазами. Вернее даже, не Странника -- Скитальца, лишенного дома. Заклятого своей странной природой, не то человека, не то волка... Врага, который ближе любовника и брата. И откуда такое берется?

Я и до сих пор не могу понять, зачем было после?... У меня большой просторный дом, ласковый черный кот... Человек рядом, превосходящий мечты и выдумки. Кони, мечи, доспехи и шелка... Сказка, воплотившаяся в жизнь. Зачем тебе было искать каждый раз мой номер телефона, сколько бы они не терялись, звонить при каждом приезде, натыкаясь на регулярное "да, я тоже буду рада увидеться, но не в этот раз. У нас поездка/работа/мероприятие"? Зачем было лететь на электричке 1,5 часа в одну сторону, к центру нашей "резиновой Столицы", чтобы разбежаться через полчаса диалога ниочем. Зачем мне было лететь с двумя пересадками через полгорода, разменивать свое время на потускневший от жары и пыли город, сидеть в маленькой прокуренной кофейне, где варят один из самых неудачных кофе в городе... Говорить небрежно: "Мы ведь уже 3 года не виделись"...

С почти неслышным шелестом дрожит, оседая пенка на капучино, из колонок мягкая музыка -- словно на улице не разгар летнего дня в маленьком провинциальном миллионнике, а укутанные вечерним сумраком мощеные улицы города с длинной и романтической историей.

"Я устал от этой суеты. Хочу на юг, лучше сразу к экватору. Бродить по песчаному пляжу, поднимать упавшие с дерева манго, закатывать брюки, чтобы не намочило приливом".

От части назло, отчасти из-за бесконечной щемящей любви к не так давно покинутой Праге:

"Не люблю тропики. И не выношу жару. Покинуть все это, сбежать, улететь, да... Но я хотела бы в Европу: гулять по узким мощеным улочкам, слышать, как от стен домов отражаются звуки моих шагов, словно приглушенное биение сердца. Постепенно входить с городом в один ритм..."

"Увезти бы тебя... вывезти из страны, как контрабанду. Я бы булыжники выкладывал на песке, ты бы шагала по ним, раз тебе так нужны эти мостовые..."

Милый, как хорошо, что я научилась совсем тебе не верить...

"Мне пора, меня на вписке ждут."
"Может в следующий раз к нам? У нас три комнаты, места хватит."
"Я не хотел бы видеться с твоим мужем..."
"Почему?"
"Или он не заслуживает тебя или заслуживает. Для меня одинаково печальны оба варианта..."


"Капучино – это влюблённость. Сначала терпко, потом сладко и легко, а на поверку – всё та же жизнь. Но моменты, когда сладко и терпко, — самые лучшие. Кстати, всегда можно просто съесть пенку и не пить, но это мало кому приходит в голову. Видимо, дело всё-таки в сочетании"...


Как же сильно мне казалось тогда, что я любила тебя...


15:59 

Мне всегда казалось, что высшая форма физической близости между людьми -- это поцелуй в запястье. Когда он берет своей рукой твою руку, сжимая ее так, что ладонь начинает казаться тонкой и хрупкой, и безвольным изломом выгибает запястье, едва заметно касаясь губами линии "браслета", от которой бегут верх к локтю геральдические узоры вен. Обязательно левая рука, там, где верхний из трех "браслетов" сильно выгнут вверх.

"Ты похожа на античную жрицу. Знаешь, в древней Греции женщин с таким следом на запястье забирали служить в храм. Им запрещалось выходить замуж. Считалось, таких боги отметили для служения себе, а не мужчине".

Теперь цепочка нарушилась: на предплечье, рассекая его на две ровные части, цветет пурпурный лепесток шрама. Такие принято прятать, но я ношу его с гордостью, уместной для фамильной драгоценности. Последний, слишком дорого доставшийся мне подарок. "Покажи мне его. Я хочу видеть, что сделал..."

Теперь я знаю, как выглядит высшая форма материализовавшегося порыва души: дрожит, вторя участившимся ударам сердца, синяя лента вен, прикосновение губ к алой полосе сперва почти с ненавистью, словно аллегория удара, а после бежит от предплечья к сердцу волна его щемящей грусти и нежности, звездою взрываясь в моей груди...



19:20 

Когда начинала вести записи, мотивов было два, и оба простые: во-первых, мне самой наконец стала интересна моя жизнь, во-вторых, я уезжала больше, чем на месяц, оставляя за спиной маленькую, но гордую армию из друзей и близких. Которым по странному стечению обстоятельств моя жизнь тоже казалась интересной и осмысленной.

Если ненадолго отложить в сторону скромность и лукавство, часть меня могла предположить, учтя наличие литературного образования и некоторого количества одобрений, отсыпанных за эти годы моим художественным способностям, что круг людей, пролистывающих на досуге мою писанину, расширится.

Но вот идея о том, что кому-то станут настолько интересны подробности моей биографии, что они найдут возможным тратить свое личное время на обсуждение моих вкусов, интересов и степеней духовной близости с кем бы то ни было, мне как-то совсем не приходила в голову. Чувствую себя нашумевшим бестселлером: любить -- не любят, читать -- не читали, но не обсудить, как интеллигентные и идущие в ногу со временем люди, просто не имеют возможности.

Милые, у меня гостеприимный дом, коллекция чаев на любой (даже самый изысканный) вкус и масса свободного времени! Приходите, я сама вам все расскажу, раз так интересно. Зачем же придумывать зазря... Богатую фантазию лучше приберегите до ближайшего литературного конкурса.


18:15 

Когда были в Праге, добрый наш гид -- восхитительного ума и чувства юмора дама из иммигрантов -- рассказывала, что когда Русский квартал по весне или осени накрывает эпидемия депрессий, местные хмуро замечают что де "призрак Кафки гуляет по кварталу". Это было мое первое знакомство с данным автором.

Наверное, впервые тогда первое неприятное впечатление от мужчины стало предвестником весьма интересных отношений...

Второй, связанной с этим персонажем историей, был рассказ о том, что свое творчество после смерти Кафка завещал сжечь, переплюнув тем самым столь любимый массами подвиг Гоголя. К немалому сожалению повествователя, завещание нотариально заверено не было и, как следствие, тексты дошли до благодарных потомков в полном объеме...


Сейчас особенно актуально. P.S.: "От этого раннего вставания, - подумал он, - можно совсем обезуметь. Человек должен высыпаться. (с)



11:59 

Перечитывая дневник...

28.06.2015...



______________

Во всем вагоне 9 человек... Тишина и спокойствие, несмотря на то, что половина -- дети.

Разряженный телефон по-своему прекрасное явление: он не оставляет выбора. Стой у окна, заряжай его и созерцай.

Резко хлопает форточка — ветер пробирается в неплотно затворенное окно. Наверное, проводник забыл закрыть...
Ветер приносит сумрачный запах грозы, полыни и почему-то сирени. В пустом догоревшем небе две звезды.

"Случайное воспроизведение" - прекрасная функция в телефоне. Да и в жизни. Из случайностей рождаются сказки...


***

Вздрагиваю от прикосновения. Никого. Только ветер колышет занавеску, касаясь плеча.
Маленькую звезду затянуло облаками, большая горит даже свозь кисею... Плеер пошел по кругу. Пора возвращаться. В соседнем купе бабушка читает внуку:

— Теперь я только презираю тебя! — сказал он. — Ты не захотела выйти за честного принца! Ты не поняла толку в соловье и розе, а свинопаса целовала за игрушки! Поделом же тебе!

"Противно. Я учил их быть живыми... Устала я жить в мире, где в стихах и книгах пишут одно, а живут по людски" ...
"Не нужно, госпожа моя Таэль... Темные, светлые...здесь мы - одинаково чужие. Здесь серая невнятность людей, предпочитающих театральщину чуду..."

Горчит на губах старый разговор, так и оборвавшийся не на чем. "Прости меня, Тэм... Я плохой человек эстель".

Госпожа моя и сестра улыбается светло и печально... Проводник гасит свет.

10:22 

В моем доме поселилась юная 17-летняя дева... У нее большие печальные глаза цвета малахита, ссутуленные плечи и разбитое сердце. Последнее обязательно и перманентно, поскольку иначе в 17 лет жить просто невозможно. Она просыпается по утрам раньше меня -- это, пожалуй, самое обременительное. Поскольку, если вовремя не проснуться вслед за ней, день может оказаться безнадежно испорченным: она погрузится в свои великие размышления о бренности бытия и тщете всех человеческих ценностей. И мне придется сидеть и слушать. А у меня масса работы и в принципе дивные планы на лето, раз Небеса расщедрились в этот раз на неизменные +20.

Так что мне приходится вставить, идти на кухню, ставить кофе, подбирать в него лучшие из моих специй и после безнадежно портить этот подбор ванилью. Мне приходится искать ей новую музыку, красивую и взрослую, взамен ее эльфийским балладам, поскольку последние ее неизменно приводят к уже означенному механизму (см. она погрузится в свои великие размышления...). Мне приходится тщательно отбирать для нее литературу, фильмы, собеседников, планы на день. Рассказывать о взрослой жизни, иногда чуть циничнее, чем мне самой хотелось бы, кормить почти с ложечки, объясняя, что "кушать нужно, а от овсянки будет личико чище и фигурка стройнее". Примерно к обеду она успокаивается и начинает улыбаться. Она верит, что я все могу исправить, раз я взрослая и все так хорошо знаю. И дальше можно простраивать свой день спокойно, вернется она не раньше вечера. Закаты -- ее неизменна стихия. И мне нужно будет искать ей фильм, хорошо бы еще и компанию к нему. Рассказывать истории о сильных и успешных, обещая, что, если она будет умницей, сама станет такой. Вовремя прогонять ее спать или хотя бы просто отключать интернет. "Без темноты не вырабатывается мелатонин. Без него ты и не восстановишься".

Я бы может и оставила ее играть в эти великие переживания, в конце концов мне всегда бесконечно импонировал взгляд на мир Волшебника из "Обыкновенного чуда". Но от бессонниц у нее круги под глазами, осунувшееся лицо и обесточенность, а тело у нас одно на двоих, причем мое...



01:06 

Бывших филологов не бывает. Мне вообще в последнее время начинает казаться, что склонность к занятию филологией — врожденное отклонение, сродни альбинизму. То есть ты, конечно, можешь попробовать изобразить из себя нормального человека, но ведь все же видно...
Как иначе можно объяснить непреодолимую тягу отдельно взятых людей разменивать собственные дни на чужие книги, стихи, дневники?
Хорошо, что книжная зависимость у нас не преследуется законом. А то уже представляется: «Пссс… Парень, не хочешь немного Есенина?»

В итоге, пока все нормальные люди общались друг с другом, гуляли по залитым солнцем меловым улочкам и ели фрукты прямо с деревьев, я с не меньшим наслаждением общалась с людьми, жившими за сто лет до меня. Гумилев, Цветаева, Ахматова, Вертинский – вокруг меня блистал Серебряный век. Периодически компании наши сливались, что к вящему удовольствию всех выливалось в музыкально-поэтические вечера.

В один из первых вечеров брат мой пришел жаловаться мужу на «дикую девочку» — мол, в Воронеже убежала, никому ничего не сказав, гулять под дождь… На экране под тэгом «Ахматова» высветилась запись:

«Я получила прозвище «дикая девочка», потому что ходила босиком, бродила без шляпы и т.д., бросалась с лодки в открытом море, купалась во время шторма и загорала до того, что сходила кожа, и всем этим шокировала провинциальных севастопольских барышень».

Были и купания в открытом море, и штормовое море… Смеялись долго. Прозвище за мной закрепилось.

Южное лето закончилось, колеса отсчитали положенные километры, словно кассету отмотав к началу: паром. Просыпаюсь как от прикосновения – теперь так всегда – в голове ясно и прозрачно: «паспорт остался в домике». И паники нет, просто забавно и словно чуть щекотно — приключение. Друг мой смеется рядом: «Зачем эльфу помнить о такой ерунде, как документы? Давай тебя вещами заложим?». Нет, уж, давайте как взрослые люди. Собираю все документы, что с собой есть: полис, студенческий (с фотографии на меня хмурится 17-летний симпатичный юноша), отдаю ребятам. Возвращаются – гордые и радостные: пробили нам билет, дама молча вбила свои данные.
«Ладно, как хоть меня зовут-то теперь?»
«Анна Андреевна».



01:02 

Наверное, все дело просто в косичках. Дети всегда тянутся к яркому, необычному, выбивающемуся из рамок привычного. Наверное, у Вселенной для нас запасен целый мешок совпадений, которые просто совпадения, и не нужно пытаться сложить их в пазл – целой картинки или не выйдет, или она будет совсем иной, чем ты себе представляешь. Но порой бывают события, которые придумать не хватит воображения. Моего по крайней мере.

Я всегда любила этот дикий пляж больше, чем любые цивилизованные. Здесь на спуске, сразу за чугунной лесенкой уступ – 2 метра и глубина такая, что голова кружится. Никогда не умела заходить в воду постепенно. Проще так: подбрасываешь в воздух тело, несколько секунд невесомости и от макушки до кончиков пальцев тебя охватывает сперва холод, после восторг.

Хлопковые штаны набрали воды. По телу бегут две волны – вода и ткань, словно кто-то нежно и робко касается кончиками пальцев. Доплыть до уступа, там, где море изваяло колючий постамент, выбраться на прогретый солнцем камень, сесть, зажмуриться и наблюдать, как дыхание моря и мое собственное постепенно сливаются в один ритм… Разметались по плечам змейки косичек, так лучше даже, а то хлопковый топ слился с телом – не отличить, где ткань, а где кожа.

— Мама, мама, смотри! Русалочка!
— Милая, не шуми так. Это девочка.
— Мама, но у нее хвост!
— Это просто широкие штаны.
— Ничего ты не понимаешь. Вы, взрослые, вообще ничего не понимаете.

«Спасибо, солнышко…»



Берег на закате упоенно-кроткий. В небе пурпур, золото и лазурь… Мерно дышит море, вскрикивают чайки. Хорошо, когда можно побыть вот так – одной и вместе с тем нет. Летящий от заката ветер играет с волосами, хлопает парусиной юбки, подхватывает голос и уносит куда-то вглубь берега, туда, де жмутся друг к дружке сонные курортные домики. Правда ведь, так можно петь, только когда ты совсем один…

Кто-то меня обнимает за плечи и тихо всхлипывает. Я бы не шелохнулась, но слишком реальное это прикосновение. На плечах дрожат две маленькие ладошки, в огромных пронзительно сине-зеленых, как закатное море, глазах – слезы.

— Русалочка…

Я замираю, боясь спугнуть это чудо. Маленькая и светлая, смотрит мне в лицо Сказка. Курносый нос, сейчас красный, встрепанные волосы и сарафан в мелкий цветочек. Что делать? Откуда ты здесь вообще?..

— Мне тебе нужно кое-то сказать. Это важно. Очень важно, — глаза серьезные, на лбу залегла морщинка. Весь мой педагогический опыт куда-то разом сбежал.

— Хорошо. Я слушаю.

— Не верь ему.

— Кому?

— Принцу. Раз ты здесь сейчас сидишь, уже без хвоста, значит, вы встретились. Так вот, он тебя не узнает, примет за тебя другую. А кинжал не бери, только хуже будет. Не бывает от ведьм ничего хорошего, мне мама говорила.

Сказка тараторит, захлебываясь словами. А я боюсь ее перебить. Нужно бы остановить ее, спросить, где взрослые. А я боюсь шелохнуться, словно меня уже обратил в пену это срывающийся голос.

— По тебе сестры будут тосковать, и отец расстроится. Не нужно. Знаешь, сколько еще в мире принцев? Правда-правда. Ты подожди. Он обязательно тебя встретит.

От домиков к нам спешит красивая, хотя уже не молодая женщина. В закатных лучах блестят светлые волосы, как золотая корона.

— Рита. Как же ты меня напугала! Ты куда сбежала. Ты зачем пристаешь к людям. Горе ты мое!
Простите ее, пожалуйста…

Улыбаюсь легко и беспечно, хочется смеяться в голос, но боюсь напугать.

— Не волнуйтесь, она мне совсем не помешала. У Вас чудесная дочь. Не ругайте ее пожалуйста.

Легко расплетается под пальцами шелковый шнурок, падает на подставленные ладошки большая розовая ракушка:

— Маргарита, светлая Сказка, спасибо тебя. Я обязательно запомню. Только ты не грусти: мой принц уже меня нашел. У него глаза как небо. Волосы, как деревья в полночь. И сердце, способное обнять весь мир. Мне осталось только мое русалочье сердце заменить человечьим, способным любить. Но к ведьме я за ним не пойду…



На мансарде пахнет дымом и травами. Шумит закипающий чайник. Красные блики пляшут по лицу сидящего за столом человека. Мерно светится голубой экран нет-бука.

— Мне нужно тебе кое-что показать. Думаю, тебе стоит прочесть.

— Не нужно, сердце. Мне уже все рассказала синеглазая Сказка. Здравствуй, принц…

10:49 

"Учится дышать"... Громкие слова, правда ваша. На такое и хочется ответить чем-то насмешливо-простым. Тогда дышать мешал бронхит. Сейчас он, кажется, прошел, оставив в легких ощущение влажной тяжести, как в детстве, когда приходилось подолгу сидеть в темной, мерцающей как пещера, ингаляционной комната.

Сейчас учусь иначе: свистит на кухне закипающий чайник, мерно вздымается в глиняном котелке темная шапка кофе. Кот разбил последнюю турку, так что теперь утренние процедуры и впрямь приобрели оттенок магических. В сочетании с висящими пучками привезенных из поездки трав и звонкими серебряными колокольчиками, чуть звенящими от сквозняка, антураж выходит полнейший.

Дыхание -- это мягкая музыка из колонок, забота о тех, кто рядом. Это сказки перед сном, когда льется от укрытого голубым шелком светильника мягкий рассеянный свет, и подают в сгустившийся сумрак слова. Брат мой за книгой. Забытое ощущение: рядом кто-то большой и чуть скованный от своей неповоротливой силы, а ты словно только недавно в этом мире, и все самое светлое впереди, и можно совсем ничего не бояться, пока чувствуешь под щекой широкую шершавую ладонь, пока мерно текут, навевая сны, слова забытой, но когда-то любимой сказки.


"Ты сейчас так похожа на маленькую больную черную птицу. Золотоглазая... все будет хорошо..."
"Сердце, я ведь написала все это, очень-очень давно... А часть из этого написали еще раньше... Какого Аполлона я успела разозлить? Почему я не могу не говорить, а люди рядом не могут верить?"


10:21 

… Судьбу приворожить так просто нельзя. Ее чувствуют, кроят сами, где-то делают выбор, шагая по назначенному. Для того, чтобы быть рядом, дать слово — не нужны травы, приманки — это просто фарс. Судьбу не стоит злить, играться с ней.

… фарс — да, но не совсем. По сути это все не важно — пустая формальность, все может быть иным, но... За каждым движение — будь то слова песни, сплетение нитей, или рисунок на песке — не важно, стоит живое движение души.
Обязательство — не в притянутых обстоятельствах, данное слово — не залог того, что дальше будет все хорошо, наоборот. Слово — это обязательство не отступить, когда сменятся обстоятельства, когда принятое решение станет невыгодным. Но это и знание того, что не отступишь ни ты сам, ни тот, кто дал слово прикрывать спину.
А остальное... по сути — не так уж и важно.



записки на обрывках тишины

главная