11:28 

Не уверена, кому из сущих должно возглашать осанну за то, что сотворили меня филологом. Но в том, что это точно необходимо, не сомневаюсь.

Одним из приятных побочных эффектов такой формы бытия стала способность использовать книги вместо традиционных медицинских средств. Так из позднего Фрая вышел прекрасный аналог антидепрессантов (подозреваю, что он и из раннего может выйти, но у меня индивидуальное привыкание к компонентам), из "Сказок народов мира", Басё и эссе Профессора — отличные успокоительные ("О Волшебных сказках" и "Сэр Гавейн и Зелёный Рыцарь" в целом предлагаю назначить панацеей), в рамках неплохого снотворного французский романтизм и ранний реализм (требующий, правда, точности в применении, иначе вы рискуете у того же Гюго получить такую порцию адреналина, что спать не захочется примерно никогда), а на органы ЖКТ ощутимо благотворное влияние оказывает наследие Средних веков.

Мне с нарастающий нежностью из года в год вспоминаются слова М.Н. о том, что мы — скромные наследники некогда великой, а ныне измельчавшей до фиглярства жреческой касты. Бесспорно, до полноценной клерической магии здесь далеко, но что-то от шаманизма в такой "нетрадиционной медицине" определенно есть. Кроме шуток, мне случалось сравнивать эффект от медикаментозного и литературного курсов лечения — второй неизменно отличался лучшим результатом, хоть и вызывал более тяжелое привыкание. Впрочем, упреждая возможные упреки со стороны более компетентных лиц, замечу, что приведенный список персонален и составляться должен по всем правилам — с предварительной консультацией лечащего врача, иначе есть шанс, что индивидуальная непереносимость компонентов или их побочное действие дадут совершенно обратный, а то и просто неконтролируемый эффект.


11:26 

Вечер с нежностью морского прибоя укрывает город, и белая пена облаков сияет искрами первых звезд. Я вдыхаю теплый, сладковато-терпкий ветер, словно бы и не принадлежащий "здесь и сейчас".

Уже который день мне снится море: высокие волны бьются о каменистый берег с неумолимой неистовой нежностью и в летящий от заката ветер месте с пестрым разнотравьем южного лета вплетены серебристые нити полыни и отзвук степного дождя. Стоит потерять осторожность и сон мой обнимает меня, ложась на плечи дорожным плащом. То в ветре запутается нездешний аромат соли и камня, то долетит издалека отголосок мелодии, где голос струн сплетается с голосом моря, то серебристо-белым росчерком прочертит небо одинокая чайка.

I Aear cân ven na mar... Море зовет нас домой...

(6 июл в 21:39)


11:22 

Кажется, третье лето, отмеченное таким подарком – весь мир вместо одного человека. Каждый из нас огромен, как целый мир, полный вересковыми пустошами и ирисовыми долинами, неспокойными морями и вековыми дубравами, мир, наполненный выжженными солнцем пустынями и строгими фьордам, объятыми покровом нетающего льда, мир, населенный самыми немыслимыми обитателями, баюкающий самые причудливые цивилизации. Любое искреннее и сильное чувство (а особенно привязанность и любовь) сродни путешествию, в котором ты с радостью и азартом пилигрима открываешь для себя эти новые земли, в сердце которых сокрыта святая святых.

Наша реальность – не самая дивная из когда-либо наполнявших умы и сердца. Странно ли, что людям на протяжении веков свойственно искать другой участи, уходя в миры Фейри? И так ли важно, кто в этот раз стал дверью – книга, игра или человек рядом.

Мы становимся тем, что нас окружает. Прорастаем словами, образами, мыслями и событиями, делая их частью собственного Я. Перенимаем манеры и привычки, умение тратить и наполнять время. Сходясь, мы становимся рядом – важно лишь, приходится ли нам расти или уменьшаться, чтобы стать родными – равными и ровными.

Только со временем порой становится тесно, и непонятная тяжесть сутулит плечи, и словно труднее дышать. Времена суток и времена года текут мимо, не тревожа сердца, не даря разуму новых мечтаний.

В моем мире сейчас предгрозовой ветер ласковее, чем любой, кого я знаю. И облака на закате сияют драгоценной златотканой мантией. И великая кротость разлита в предвечерье, то неизбывное волшебство, о котором я успела забыть. Наш мир, возможно, не лучший из всех, что когда-либо рождались среди солнц и звезд, но он полнее и прекраснее, чем я знала о нем в последние годы. И вместе с печалью в сердце больше покоя и нежности, чем я могла представить воображением своей памяти.

Только бы вновь не забыть, как огромен и просторен, неистов и прекрасен настоящий мир…


11:12 

У меня немного сказок для тех, кто по ним соскучился.
И, да, причастные, считайте это посвящением...

***
Томас Грэй, бывший старший лейтенант Королевской воздушной флотилии, остановился на пороге капитанской каюты. Привычным беглым взглядом оценил детали. С того дня, как он в последний раз был здесь, в комнате почти ничего не изменилось: добавились папки на стеллажах, предметы получили большую упорядоченность, но все это было незначительным, почти не заметным, и совершенно не важным. Внимание мужчины обратилось к портрету, занимавшему внушительную часть левой стены и казавшемуся здесь вопиющим анахронизмом. Широкая, тускло поблескивающая позолотой рама обнимала темное полотно, в центре которого стоял седой, но еще не старый человек, державшийся с небрежным достоинством. Томас усмехнулся, вспоминая историю возникновения этой вещи.

Корабль гудел растревоженным ульем, сдавшись хорошим новостям без боя. С последнего рейда их подразделение вернулось, захватив точку и не понеся потерь. Командование было довольно операцией, а это предвещало дополнительные надбавки к жалованию и особые условия отпускных по завершению компании. Пенная шумная радость плескалась через край, грозя затопить корабль. Ее бурлящему потоку требовалось русло. Кто первым предложил отметить победу праздником в традициях Старой Земли, вспомнить было уже сложно. Но в идее звучало то славное безумие, которое как нельзя лучше подходило ситуации. Ее подхватили с восторгом. Капитан, услышав замысел команды, расхохотался, заявив, что он уже стар для костюмированных утренников, но возражать не стал, что было воспринято, как одобрение.
Каково же было удивление экипажа, когда в разгар вечера, уже сменившего искрящее веселье на тихую радость, в дверь кают-компании, переделанной под импровизированный банкетный зал, вошел капитан Джеймсон Моррис – человек достаточно строгих нравов и железной выдержки, потомок (если не врали слухи) пэров Старой Земли. При его виде команда ахнула. Кто бы признал сейчас в этом мужчине образец офицерской элегантности: строгий китель сменил неизвестно откуда взявшийся суконный камзол, небрежно распахнутый и являющий взорам любопытных мощную волосатую грудь, едва скрываемую тонким хлопком рубашки. На взлохмаченной голове красовалась треуголка, а аккуратные темные усы, бывшие предметом особой гордости командира, топорщились взъерошенной щеткой. В зале повисла такая тишина, что было слышно приглушенный гул двигателя из моторного отсека. Капитан обвел всех быстрым взглядом, в темных глазах его явно читалось удовольствие, словно они вобрали все искристое безумие этого вечера. Набрав полную грудь воздуха, Джеймсон выдохнул рокочущим басом, от которого, казалось, дрогнули стекла: «Что уставились, сухопутные крысы?! Якорь вам в глотку! Живо мне рома, иначе клянусь покойной бабушкой, я сдохну с тоски в этом болоте!» Ответом ему был гул восторженных голосов.

Притихшее веселье вновь набрало обороты. Отсутствие командира заметили только, когда глава мед корпуса Астрид Баккен клятвенно заявила, что сумеет добиться вещественного подтверждения выходки капитана, запечатлённого в масле. Тогда-то личный состав и заметил, что командующего какое-то время уже нет среди празднующих. Томас не мог сказать наверняка, почувствовал он или вспомнил, где сейчас может быть Джеймсон. Впрочем, догадка оказалась верной: они нашли капитана в машинном отсеке. Моррис сидел, привалившись к темному прохладному боку распределительного узла, тихонько дымил трубкой (лейтенант представить себе не мог, где ему удалось раздобыть этот раритет, да еще и табак в придачу) и наблюдал через затемненную смотровую панель корабля за медленно плывущими в бесконечности серебристыми рыбинами звезд. Томаса окатило холодной щемящей волной чувство, которому он не мог дать названия. Праздничная суета, царившая в зале, отголоски которой он унес с собой, оказалась вмиг пустой и бессмысленной. Он приблизился к капитану, остановившись за его спиной, не решаясь прервать тишину.

«Удивительное дело, правда? Мы все знаем, что этим гигантам много миллионов лет. Томас, ты думал когда-нибудь, что это значит? Они были свидетелями того, как первый человек на Терре взял в руки палку, того, как впервые догадался соединить бревна в плот, плоту придать форму лодки, из бороздящей волны шлюпки сделать ту, что способна плавать среди облаков… Нам сейчас кажется ужасающе великой разница между цивилизациями, которым принадлежит мой китель и мой камзол, а они могли даже не успеть увидеть разницы. Нас не станет, Томас, а эти сияющие киты будут все также рассекать своим мощным движением чернильную пустоту Вселенной.»

Капитан повернул на лейтенанта спокойное задумчивое лицо, и лишь в глубине его глаз вспыхнул отблеск лукавого веселья.

«Астрид хочет твой портрет, обещала, что примет предложение Бертона о переводе, если его не получит.»
«Три тысячи чертей в печенку этому моллюску, почему бы и нет! Не слишком большая цена за нашего прелестного дока».

Декорации соорудили быстро, Баккен, принявшая слова капитана за комплимент, отправила двоих добровольцев в свой отсек за «фамильным сундуком» и «бабушкиным черепом» (Доктор утверждала, что своим любимым талисманом обзавелась еще в бытность в меде, действительно позаимствовав оный у покойной родственницы, которой он был уже не к чему. Команда разумным образом не спорила, не без основания опасаясь пополнить коллекцию непредсказуемой в своих порывах медички) — и даже покрывало, брошенное прикрыть часть генератора, оказалось удивительно к месту. Грэй мог поклясться, что видел похожий рисунок среди флагов, встречавшихся когда-то на Терре, но не мог вспомнить, кому он принадлежал. Окинув импровизированный постамент критическим взглядом, Моррис хмыкнул и, взяв из рук Астрид полупустой бокал красного вина, щедро пролил остатки благородного напитка на белый хлопок рубашки, заявив, что для достоверности планируемому полотну явственно не хватало деталей.

Через два дня экипаж имел радостную возможность любоваться парадным портретом капитана, вывешенным на всеобщее обозрение в кают-компании. Работа удалась на славу: даже придирчивый знаток не смог бы на взгляд отличить фотополимерную печать от масляной картины, выведшей из-под кисти человека. Виновник всеобщей радости молча улыбался в приглаженные усы, и в глазах его Грэй видел что-то такое, отчего по спине бежал холодный электрический ток.

А двумя неделями позже Джеймсона Морриса не стало. Отряд развед-крейсеров, руководить которым капитан вызвался лично, отбыл в рейд, взяв направление на Caliginis Astrum, имея в запасе медикаментов, провианта и топлива на 40 часов полета. Спустя 10 часов отряд пропал с радаров. Поступил приказ отправить поисковую группу. Спустя еще 30 часов отправленная следом группа вернулась ни с чем. Следующим днем из центрального штаба поступило распоряжение состав рейдерского отряда считать погибшими, командование кораблем было передано старшему по званию.

«Тебе стоило родиться на старой Терре, Джеймсон, когда планета переживала свой рассвет, бороздить индиговые просторы океанов, казавшиеся тогда бескрайними, грабить торговые корабли, наживать друзей и врагов, чтобы именем твоим внушало страх толстосумам и истому прекрасным дамам. Если правы мистики школы Безначального Змея, и время не линейно, мы еще встретимся, и ни в море, ни в Небесах не будет нам равных».

«Капитан, Соммер принял сигнал. Готов его перенаправить к вам», — голос младшего лейтената заставил Томаса вздрогнуть и отвлечься от размышлений.

«Подтвердите, я приму вызов».

Капитан Королевской воздушной флотилии Томас Грэй опустился в глубокое кресло и нажал кнопку селектора, задумчиво глядя как распускающееся серебряное сияние голограммы поглощает бледные силуэты звездных китов.


11:11 

Он приходит тихо, безмолвный и властный...

Я раньше боялась пропустить момент, не сверить часы с точным временем, не заметить, когда изменилась луна. Казалось, волшебство обидится и исчезнет, не приняв невнимания. И вдруг наступает срок, и сердце понимает отчетливо и просто — ритуалы не обязательны, время не важно. Истинного не упустить.

И улыбается в случайных прохожих давно ушедший за грань друг. В последний миг одернуть себя, не позволив подбежать, обнять как во сне: "Я скучала, а мне говорили, что ты умер". Улыбнуться в ответ: "Да, я вижу. Но ведь еще не пора?"

Сны мешаются с явью, словно кто-то вольной рукой бросил на пестрый лиственный ковер прочерченные бурыми знаками руны. Кажется, вглядись — увидишь грядущее. Но стоит ли?

В городе шторм: дрожат под порывами голые ветви, хлопаньем крыльев отзывается плащ. У бесприютного ветра привкус стали, льда и терпких поздних ягод. Холодные его прикосновения нежнее любой ласки. И пьянит он сильнее любого вина.

Это время нельзя пропустить. Оно стучит в крови — гулко и мерно, набирая силу ритма с каждым новым днем осени. И, проснувшись однажды, вдохнув последний ветер октября, вспоминаешь со смехом, что в тебе пополам человеческой крови и влаги ночных лесов, серого ветра, уснувших полей, полынно-медовой горечи Самайна.

Сегодня нам жечь на окне в ожидании рассвета алые свечи, смотреть как пляшут блики огня в рубиновом вине, преломлять хлеб, и слышать чутким сердцем, как звенят над миром серебренные рога Охоты, и белогривые кони выбивают из облаков льдистые искры первого снега. Еще один год. Так было, мой брат. И так будет. Просто еще не время. Не так уж и долог срок...


23:46 

Объяли меня воды до души моей...

Привези мне что-нибудь, пожалуйста. Первый желтый лист, упавший с дерева на этих берегах, где и не верится в то, что может быть зима, горький стебель полыни, проросший сквозь камни разрушенных стен — память и вера, неприметный бледный камень с берега, расцветающий багряницей, когда на него попадает соленая морская волна.

Привези мне привет с тех краев, где золото и лазурь, море говорит о днях, когда небо было иным, а звезды похожи на блестящий в глубине темной воды жемчуг, и камни, и травы помнят мои сказки, которые ковылем и диким виноградом прорастали через твои сны.

Шум ветра и горький от пыли дорожный воздух нестерпимы осенью. Как сказал один мудрый и смешной человек: "Любая женщина — сумасшедшая птица". Мне кажется, это правда так, иначе чем еще объяснить эту мучительную осеннюю жажду. Я плохо сплю по ночам, у меня лопатки ломит от невидимых крыльев, и сны отравлены терпким серебряным ветром. Мне не стать чайкой, не лететь над белой морской пеной вслед за твоим кораблем, но, прошу, с берегов той земли, что снилась мне столько лет, привези что-нибудь. Я хочу поверить, что где-то он есть — бессмертный мой дом.


13:33 

Проще всего говорить с тем, кто тебя наверняка не слышит. Если правда, что слова — лишь оболочка большего, что не вместить ни в один из известных языков, то такие разговоры — единственно верные. Между вами уже не встать ни преграде непонимания, ни отголоску разных взглядов на одно.

Как ты, мой несостоявшийся брат, не-добрый друг, не-часть меня? Здесь небо севернее, чем я привыкла его видеть, тепло играет в салочки с холодом, и в каждой новой капле дождя слышен повелительный отголосок осени, рыжеволосой, как та, что царит в твоем сердце. Твое небо выбелено теплом, в нем лазурь и золото — королевские стяги следящих за миром. В моем серебро крупных звезд венчает собой черный бархат ночи. А было время, мы сражались под одним, и мечта стояла с нами плечом к плечу. Ты помнишь ее? Каменные стены, дерево и огонь, долгие разговоры в кругу тех, кто дорог — дом. Не временное пристанище, что легко меняли мы оба, а воплощенный покой, притворенный в жизнь своими руками. Чудесный образ, нарисованный тобой. Тебя тогда обидела моя беспечность, но она была броней от страха. Я уже давно мечтаю только о досягаемом. А нарисованный тобою образ досягаемым не казался.

Перед нами обоими сейчас дороги, но среди всех бесчисленных троп нет той, которая бы соединилась в общий путь. Разве что сны — неизменные коридоры между всеми мирами. И, встречая тебя в них, я все чаще думаю, что это к лучшему. Только один вопрос тревожит порой. Ты говорил, что сказки, рожденные под твоей рукой — отголосок и отражение меня, я уйду, и их не станет. Скажи, Ard taedh, что стало с твоими сказками сейчас, когда над нашими головами разные небеса, а под ногами разные тропы? О чем молчит твое сердце сейчас, глядя в тишину наших звезд?

Впрочем, я не уверена, что смогу принять ответ, каким бы он не был...


11:51 

Два года назад, оставшись наедине с самой собой, пока вокруг менялись обстоятельства и окружение, я много думала о своем внутреннем ребенке. Той девочке, что впервые взахлеб читала саги Толкина и Сапковского, видя наяву, как за очертаниями привычного мира проступает совсем другая, незнакомая раньше, но отчего-то очень близкая реальность. Девушки, мечтавшей о прикосновении к Легенде. Умевшей увидеть в городском парке древний зачарованный лес, а в вываренных в чае листах пергаменты древних рукописей.

Тогда так вышло, что этот ребенок оказался очень одинок, и заботу о ней – все еще живущей во мне через годы – пришлось взять на себя, что, по правде сказать, следовало сделать с самого начала. Не всегда умея радоваться настоящему моменту, я приносила свои радости ей – цветные фонари и долгие прогулки, путешествия и разговоры, книги и планы – все то, что тогда было уже привычным мне, но оставалось мечтой для нее. И через годы приходил отсвет ее радости.

Прошло время, я задумалась о другой. Той, что через тонкую кисею еще предстоящих дней, смотрит светлым, чуть усталым и проницательным взглядом на суетные волны моего сегодня, со смесью снисходительности и нежности оценивая мои чаянья и мечты.

И мне отчаянно захотелось подарить что-то ей. Через годы прийти и сказать: «Ты не зря старалась, не зря была сильной, не зря прощала мне слабости». Я знаю, что через мою сегодняшнюю боль в перенапряженных мышцах ее тело станет тоньше и грациознее, через мою усталость от пока непонятных книг ее речь приобретет глубину и легкость, через мое умение сдержать себя в руках сейчас родится ее покой.

Несколько лет назад мне попался рассказ, чуть грустный, немного наивный и очень нежный, как полагается сказкам для повзрослевших девочек. Об идеальном возрасте, литературных мечтах и умении говорить с собой через годы. О взаимных подарках себе через прошлое и будущее. О символе, который знаменует такие встречи, на поиск которого у героини ушли годы. Мне тогда очень захотелось, чтобы ей не пришлось искать, ждать, терять что-то, чтобы в итоге увидеть себя такой, какой, как ей кажется, хотелось бы оказаться мне. Оттого уже сейчас в окружении появляются ее предметы –лучи утреннего солнца играют на гранях белых камней, украшающих черную подвеску-звезду, в комнате пахнет терпкой сиренью. И из глубины маленького настольного зеркала блестят порой как обещание и награда лукавые и мудрые глаза, в обрамлении едва заметной сеточки морщин, тех, что по праву и наяву появятся там еще так нескоро.

16:17 

Я не люблю ее. Она меня бесит. Я знаю ее насквозь, я вижу ее всю – от способа мысли, от событий, повлиявших на ее взгляды, до мелких черточек, вроде привычки покусывать в задумчивости ноготь большого пальца. Мне знакомы изнутри слишком многие вехи ее биографии. Я знаю, что значит "цвет свежего каштана", вижу, как одновременно можно быть рыжей, каштановой и золотистой. Ее страхи, надежды, воспоминания... Смешливость, улыбчивость, открытость. У самых близких мне женщин всегда одни черты – неуклонный характер, слишком сложный, чтобы с ним ужиться, мужчинам рядом с ними сложно от их несгибаемости. У моих подруг, которые как и ей были мне нужнее мужчин, гипотетически способных между нами встать.

Я слишком хорошо ее знаю. В каждом повороте повествования, спрашивая себя ни о том, как бы я хотела поступить, но о том, как бы поступила на самом деле, я вижу, как мы сближаемся, неотвратимо совпадая, как лепесток боярышника, медленно падающий в канал, совпадает со своим отражением в темной воде и становится неотличим.

Впервые читая Сагу я думала, что знаю, кем буду на ее страницах. В те годы мне легко было казаться себе равной этим золотистоволосым девушкам с пламенным сердцем, остававшимся вечной тенью на фоне предназначенной их возлюбленному дочери Старшей крови. Эсси для меня стояла в одном ряду с Эовин, и даже разница в лютне и мече в их руках не добавляла им хоть какого-то различия.

Чтобы быть ими нужно быть чище. Нужно быть проще, односторонее и глубже, как это умеет только Легенда. В наше время ироничность, умение видеть во всем неоднозначность, бросать тень на светлое, находить светлые порывы в темных проявлениях, стала признаком интеллектуальности и полноценности личности. Я научилась этому, и теперь планка легенды от меня далеко, до нее не хватает этой упрямой, упертой чистоты, этой недопустимой для взрослого и образованного человека бескомпромиссности.

Я знаю, чьи черты приобрела бы в той истории, и оттого не люблю ее вдвойне...


– Ты слышала, Трисс?
– Прости меня, – глухо сказала Трисс Меригольд. – Прости, Йеннифэр.
– О нет, Трисс. Никогда.


14:29 

Не писала, наверное, уже около года. У меня в принципе с поэзией странные отношения... Но вызов есть вызов, а любовь есть любовь. Даже если она обращена пополам к вымышленному миру и ушедшему в небо чуть меньше века назад улыбчивому филологу и поэту, безнадежно влюбленному в цыганскую тоску родной Испании...

Девушка кличет ветер
Семью его именами.
Кутает белые плечи
Серебряный саван тумана.
Луна озирается хмуро,
Прохладой ночной пресытясь,
И бледные блики струятся
С неведомых горних высей.
Городу все не спится,
Он, летнею ночью пьяный,
Бросает сердца людские
В узорные чаши фонтанов.
Судьба из колоды тянет
Карты, крапленые снами.
На узкой руке цыганской
Перстни блестят замками.
Ветер пах солью и мятой.
Луна от слез поседела.
Она у перил стояла,
Кутая в сумерки тело.
Судьба раскинула карты,
Блестя серебром браслетов.
Отданы нити жизни
Воле ночного ветра.
А ночь была тихой и кроткой,
Ночь была голубиной.
В глазах у города стыли
Отравленные рубины.
Манистой на дно колодца
Ложится девичье сердце.
В ладонях цыганки тает
Серебряный лед созвездий...


18:32 

Быть кем-то другим… Носить на пальцах совершенно невозможное количество колец, не боясь, что злое серебро под вечер оставит на коже бледные, но все же различимые ожоги. Просыпаясь, смотреть из широкого окна своей комнаты-студии на занимающийся над городом рассвет. Легко менять адреса, религии и обувь, всегда оставаться изнутри неизменно-верной Ему, и какая разница каким именем призывать, если Он и так всегда рядом.

Я хотела бы дышать этим вечерним ветром — сладким и терпким, как сдоба с корицей, пить его мелким глотками вместе с утренним кофе, чувствовать, как по вена бежит пополам с кровью его дождевая вода. Захлебываться невместимой нежностью к этому городу, его особенному воздуху, живым улицам и домам, людям, обитавшим в их лабиринтах....

Я хотела бы забегать в костел, как к себе домой, чуть торопливым жестом чертя в воздухе знамение, едва заметно сияющее если смотреть боковым зрением. Преклонять колени о каменные плиты там, где пролегает кратчайший путь от запыленных кед до подножья алтаря. Погружаться в это сияющее молчание, всегда зная, что стоит тебе захотеть, и оно станет по праву твоим.

В дни опустошения и тоски, когда тебя охватывает внезапно возникшее чувство пустоты под ногами – словно идешь по стеклу над пропастью, приходить в маленький домик на одной из тихих парижских улиц, эту вневременную келью 21-го века, где на двух этажах ютятся кухонька, гостиная и спальня-кабинет, такие тесные, что не понятно, как тут вообще способны разминуться два человека, сжимать непослушными пальцами латунное кольцо на входной двери, долго не решаясь нарушить тишину этого места своей потаенной бурей… С тревогой вслушиваться в шаги, приглушенные, словно стук сердца.

Знать, что ты – самый богатый на земле человек, потому что тебе принадлежат эти теплые руки с темными узорами вен, эти лучистые глаза, похожие на два полированных янтаря, вобравших в себя солнечные блики нездешних морей, это огромное сердце, где шумят морские волны, плещутся рыбы, цветет белоснежный шиповник и колокола соборов возвещают вечное Воскресенье.

«Я так смертельно устала, патер… Я живу без тебя уже больше четверти века…»

Быть кем-то другим…

16:00 

Мой круг общения опять плавно переместился в стройное местрочье печатных текстов, уютно расположившихся между книжных страниц или в тихом мерцании монитора. Я, наверное, уже лет 10 не читала столько просто для себя. Годы, посвященные филологическому факультету, в полной мере в расчет идти не могу: там чтение было не самоцелью, и наполняло мои будни почти столь же величественно-рутинно, как наполняют часы богослужения будни мелкого жрица какого-нибудь некогда могучего, но теперь угасающего культа.

И все же филфак, с его дотошным, почти анатомическим вниманием к текстам, подкрепленный опытом прошлых лет, где любимой практикой в многообразных встречах с людьми было выискивание второго и более смыслом, оставили свои отпечатки на восприятии. Теперь за текстом стоит не только его собственное содержание – явное и более потаенное, которое не всегда знает даже сам автор, но и фигура самого автора. Вторым вниманием вижу, как сидит передо мной мой собеседник. Комната, окружающая нас, погружена в густой полумрак, разгоняемый лишь светом единственной свечи в темном кованом подсвечнике, стоящем на гладкой поверхности круглого деревянного стола. Книга покоится в руках своего создателя, мерно шелестят страницы, пространство заполняет голос – когда низкий, бархатистый и глубокий, когда высокий, звонкий, почти юный… Порой даже не один. Я сижу, прикрыв глаза, и смотрю истории, разворачивающиеся перед моим внутренним взором. Изредка, когда мой собеседник особенно горячо увлечен свое историей и совсем забывает обо мне, я украдкой смотрю на него, порой с усилим, а порой и невольно угадывая его собственные тайны за стройной чередой вымыслов.
С некоторых пор это стало приятной приправой к разнообразию литературной кухни.

У этих двоих любимые герои – взрослый мужчина со старой тайной, пахнущей острым монохромным цветочным ароматом, и девушка со сложным детством и самоотверженной, но в итоге безответной любовью. Сейчас они кажутся почти ровесниками, почти четверть века счастливого союза – литературного и человеческого – сделали их неуловимо похожими. Но во мне борются любопытство и неловкостью от того, что за первыми их историями, пусть и укрытыми мастерской рукой в яркие одежды антуража и сюжета, прячется в полутени такая живая реальность, что приходится в смущении отводить глаза.

А его встретила случайно. Книга легла в руки как напоминание о том, что детские истории сейчас лучше и глубже взрослых, поскольку писать их приходится с большей ответственностью. «Сказки заколдованного замка»… За немного наивным, но щемяще искренним названием живой слог, искристый как родник в лесной чаще. «Где-нибудь далеко на Востоке — на загадочных Трясущихся Островах — местные воины-масураи немедленно распороли бы себе животы специальными кинжалами, не вынеся позора. И капитан их вполне понимал. Но он был начальником стражи, поэтому не мог позволить принцессе остаться без охраны». И лицо моего собеседника – худое, чуть осунувшееся, наверное, доброе… Мне вспомнились высокие заграждения из мешков с песком, хмурые лица людей в форме и напряженная тишина, как перед грозой, лежавшая на всем протяжении нашей тогдашней дороги… Книга совсем новая. Как это – пройти через такое, а потом писать детские сказки?

Мне вспоминаются слова горинского Мюнхгаузена:
«В свое время Сократ мне сказал: "Женись. Попадется хорошая жена – станешь счастливым. Плохая – станешь философом"».

Барону везло с друзьями и собеседниками: он мог беседовать с Сократом и переписываться с Шекспиром. Мне повезло не меньше – летчики и медиевисты, врачи и богословы, философы и путешественники – мой круг общения состоит из людей прекраснейших и умнейших. Я бесконечна признательна им за возможность нашего знакомства и наших бесед. Они для меня больше, чем авторы – живые люди, и встречи наши мне видятся вполне реальными, не взирая на разделяющие нас время и пространство. В самом деле, может ли подобная мелочь беспокоить двух людей, в точности знающей о том, что всякая граница – относительна?

Я жалею только об одно – все реже встречаются мне новые лица…



14:54 

В болезни есть и светлая составляющая – спать и видеть сны. Через них простая до банальности реальность прорастает причудливыми узорами, стылыми сказками на зацелованном декабрьским морозом окне.

По телу пробегают волны жара. Внутри под ребрами поселилась маленькая шершавая на ощупь боль. Я сплю и вижу, что я – ракушка на дне теплой южной реки, в том месте, где смешивается горечь пресной воды и соль морской, и бегущие на встречу друг другу волны выводят на песке ребристые узоры, точно такие, что украшают мои светлые створки. Боль во мне – маленькая твердая песчинка, она беспокойно ворочается и колет нежную сердцевину. Я обнимаю ее белоснежными колыбельными и серебристыми сказками, я кутаю ее слой за слоем в перламутровые объятия собственных снов. И она меняется, становясь гладким, бледно мерцающим солнцем. Она перестает быть мне чужеродной, напротив, начинает казаться, что только в ней и есть мой смысл. Мне уже горько представить, что ее может не стать, мне стала дорога не она сама, мне дорого то волшебство, что родилось во мне благодаря ей. И я засыпаю глубже.

Сквозь сон ощущаю, как под кожей ворочается колкий озноб. Я вижу себя деревом на берегу зимней реки. Под иссиня-белый панцирем льда я чувствую, как текут ее сонные, неторопливые, темные воды, и, затаив дыхание, дремлют глубоко на дне серебристые рыбы. Им снится весна.
Кожами моя сейчас тверже обычного, она не ощущает ни уколов обозленного мороза, ни слабой ласки бледного зимнего солнца; она – панцирь, оберегающий мягкую сердцевину. Там, под слоем промёрзшей коры, почти неощутимо течет от корней к кроне живительный сок. Мороз лишь едва тревожит его, и я рада суровой ласке озноба, ведь он касается во мне того, что и есть суть – жизнь, объятая дремотой до своего часа.

Мне снится светлый замок в горах, гулкий стук моих шагов, как пульс в висках, отражается от его сабо мерцающих стен, теряясь в высоких сводах бесчисленных залов. Мне снится белоснежная степь, темнеющий лес впереди и я, бегущая среди светлого покрова. Снег блестит на серебристо-черной шерсти, щекочет узкий острый нос и колет подушечки лап. Мне снюсь я сама на чьей-то теплой ладони, глядящая сквозь синие пальцы на голубой, бледно мерцающий, похожий на елочную игрушку, шар. И почему-то мне кажется, что еще миг, и я проснусь по-настоящему…

Но, открыв глаза, я вижу мягкий золотой свет послеполуденного солнца. Пахнет медом и травами. За окном приглушенно урчит, как мохнатый сонный зверь, укрытый снегом город – еще один из моих снов.


19:25 

Расставляя книги в новый книжный шкаф, поймала себя на мысли, что делаю это с дипломатической дотошностью опытной хозяйки пятничных салонов: мои знакомые – слишком разнообразные люди, чтобы позволить себе исключительно тематически встречи, к тому же из исключительно разных кругов, так что неосмотрительное расположение их рядом можем привести к досадным конфузам и заметно испортить вечер.
Сейчас с любовью мастера, впервые смотрящего на свое завершенное творение, созерцаю этих господ, удобно расположившихся в нишах темного дерева.

Беззаботно сияет огненно-рыжим глянцем корешков Фрай – он легкий и веселый собеседник, к тому же весьма тепло принимаемый в свете. И пусть кому-то он может показаться чуть поверхностным, зато с ним легко ужиться. Я тепло улыбаюсь старому другу, в очередной раз думая, что за этой беззаботностью редко кто видит глубокие черные тени; для большинства они – приятный контраст к общему фону. Рядом с ним, с едва заметной настороженностью, свойственной гостям, еще не привыкшим к обществу, расположилась «Мама шамана». Она здесь недавно, но что-то мне подсказывает, что в компанию она вольется легко.

По другую сторону от веселого ценителя камры и тонкой литературной игры занял свое место чуть задумчивый серб – один из отцов постмодернизма и магического реализма. Здесь же чуть вальяжно расположился господин Эко – медиевист, переводчик, тонкий знаток скрытых смыслов и явных контекстов. За эту немного шумную компанию, ценителей шуток на грани допустимого, и красоты на грани неприглядности, я спокойна: знакомы не первое десятилетие, им явно есть что друг другу сказать, и о чем вместе помолчать.
Рядом чуть сдержано и отстранено устроился Пелевин; он уже который год держится чуть обособлено от этой компании, но мы, как и прежде, друг другу рады, хотя и не часто это показываем.

Улыбчивый оксфордский профессор, знаток языков и фольклора, демиург иного мира, давно и по праву занимает особенно почетное место. К сожалению, как и прежде, предоставить ему исключительно личное пространство я не могу. Однако искренне хочу верить, что компания придется ему по душе. Здесь еще двое: юклидский фантаст, восславивший единорогов и янтарь, и польский прозаик, обессмертивший сирень и крыжовник. Хотя любовь к единорогам, пожалуй, — их общая черта. Оба готовы посостязаться в масштабности и убедительности созданных ими миров, равно как и в монументальности своих трудов, с почтенным Профессором.

Рядом чуть вычурно устроились сборники средневековых мифов и легенд, научно-популярные труды по медиевистике и европейские сказки – достойная компания тому, кто своей целью видел создание истинной английской мифологии.

В стороне расположилось еще два круга, порой бросающие на отцов фэнтези то любопытствующие, то слегка ревнивые взгляды. В первом явными лидерами и заводилами служат два харьковских писателя, давно и уютно делящих один псевдоним. Рядом с ними приютилась семейная пара – еще один дуэт, полноправные коллеги вышеназванных господ и по литературному цеху, и по географической alma mater. Прочие здесь – желанные гости, по разным причинам еще не успевшие, или не пожелавшие стяжать себе громкой литературной славы.

Другой круг и в одаренности, и в литературных вкусах подобен первому, разве что за одним отличием: эти господа жили по другую сторону океана и творили на языке авантюристов и романтиков Нового Света. Чуть меньше литературной игры, чуть больше подробностей на грани экшена и анатомии, но и этих господ я всегда рада видеть у себя.

Немного в отдалении расположились рядом беззаботный пилот, не знающий границ ни в пространстве, ни во времени с того момента, как пролег над Вечностью его сияющий мост, и российский философ греко-армянских корней, всю жизнь стоивший собственный путь.

Эта компания – самая тесная. Я сомневаюсь, что им столь же уютно в обществе друг друга, как и описанным выше, но за годы, что их размещают рядом, эти гиганты мысли и слова, думается мне, уже успели привыкнуть друг к другу. К тому же величина их гения плохо сочетается с конфликтностью характера. Здесь и французский летчик, всю жизнь горевший этой суровой и жертвенной любовью не к людям – к Человеку, и калифорнийский певец «красной крови», и британский разведчик, писатель и драматург, и сын профессора Киевской духовной академии, говоривший об известных врачах и неизвестных пророках. И многие другие.

Я с любовью оглядываю эту пеструю, такую непохожую великосветскую компанию, и в очередной раз, как и многие годы до того, с легким поклоном хозяйки вечера приветствую их, тех, без кого не мыслю себя, тех, с чьего присутствия рядом и начинается мой настоящий Дом.


16:18 

Ноябрь... Приглушенные цвета и терпкая горечь — кофе с молоком. Туманная серая завеса над миром не морось — тонкий полог, отделяющий один мир от другого. Она всегда есть, но лишь в эти горькие и строгие дни предзимья становится настолько чуткой и осязаемой, что кажется стоит протянуть руку, отдернуть ее, как выцветший рисунок камина в каморке папы Карло, и откроется другой мир.

Там в угловом доме на улице Правды притаилось небольшое кафе. Оранжевый свет настольных ламп разгоняет назойливый полумрак дождливого дня нашей Венеции, пахнет кофе и терпким дымом. Я вхожу, отряхивая капли одежды, ты поднимаешь взгляд от стола, улыбаешься одними глазами — лукавыми и мудрыми, как у суфийского шейха. И в узорной тишине этого дня, полной только шума воды за окном и приглушенного гудения кофемашины, тонут и растворяются, как рафинад в чашке, все иные миры и реальности.


19:28 

Соуэн... Врата Зимы. Белая завеса снега, укрывает темное золото опавшей листвы – фатой ли, саваном? Тяжелые, пышные хлопья, нервный, неровный ритм, то яростно-быстрый, то замедляющийся почти до неподвижности – как танец, как пульс.

Звенит над миром ночь межвременья, серебряными бубенцами, вплетёнными в косы дочерей Холмов, звонкими охотничьими рогами яснооких всадников, подковами ледогривых коней Дикой охоты. И сердце полнится жаждой живого огня, что отогреет замершие пальцы, озарит усталые лица, сделав их черты острее и строже, обнажив то потаенное, что сокрыто за пеленой серых дней. Каждому из нас свое: тебе, странник, – тревожное пламя лесного костра, одиночество и надежда; мне – трепет свечи, светлая грусть и память – золотой лепесток огня на открытом окне.

И горчит на губах золотой хмель – кубок мой полон терпкой влагой волшебства. Я поднимаю его за каждого, кто хоть однажды сумел стать собой, с кем мы плечом к плечу поныне стоим, охраняя последний Рубеж.


12:35 

Проснуться однажды утром и ощутить, что небесные шестерёнки опять повернулись. Те же деревья за окном, но о чем-то другом молчат облетевшие к их корням листья, тот же запах кофе, парящий над любимой кружкой, но густые темные линии, украшающие фаянсовые стенки, складываются в иные узоры и истории. И о чем-то ином звучат привычные песни, те, что еще вчера были мелодическим фоном, почти не тревожившим сознание.


В такие моменты я вижу почти наяву, как летят на неровную земную поверхность граненные кубы, брошенные легкой, но неотвратимой рукой Небесного Мастера. И кажется, что еще есть мгновение что-то исправить, изменить, до того как они укажут число, и история повернется в новое русло, двинется дальше – прочь от истока, делая одну из возможностей – единственной верной последовательностью событий. И пугает не то, что ждет впереди, а упущенная возможность, незаданный вопрос, несказанные слова, которые могли быть и которых уже не будет.

18:07 

Мабон… Тихо звенят капли холодной росы на тонких нитях паутины, горчит предрассветный туман, ворочается по оврагам и низинам, медленный и неторопливый, как огромный сонный зверь. Осенний лес зябко ежится, укрывается пестрой парчой опавших листьев, ожидая суровую зиму. Медленно ступает по нему Король, венец его — рябина и клен, в кубке его пряное вино последнего долгого дня.

Мабон… Дни щедрости, дни радости… Не ищи одиночества сегодня, не слушай зова тихого осеннего озера, студеных лесных ключей! Коснешься ее, отдашь себя суровой ласке темной воды, и сердце навсегда утратит покой, глаза обретут иное зрение, и слух твой станет внимать иному зову. Такому не будет места среди людей… Тосковать ему по другому дому, ждать, когда распахнутся незримые двери Самайна, и иные чертоги примут ставшего чужим миру…

Изобильны последние долгие дни, плещется в кубках хмельное веселье. Последние дары приносит осень. Раздели их с теми, кем дорожишь. Пусть взовьются к небу золотые языки живого пламени, поплывет по кругу чаша пряного вина, преломится над огнем свежий хлеб. До зари сегодня гореть свечам, звенеть смеху. Льется музыка, зовет прочь от забот – окунуться в танец, отпустить себя. Протяни ладонь, позволь другим рукам согреть озябшие пальцы. Холодный ветер пророчит суровую зиму, так что с того? Ярче сияет пламя, сердце вбирает его жар, чтобы сохранить до самой весны.

13:12 

Лошади шли легкой рысью, настолько мягкой, что отсутствие седла никак не давало о себе знать. Привыкшие ходить в паре, они спокойно повиновались командам эльфийки. Лес окончательно проснулся и теперь полнился самыми разными звуками: отовсюду долетали разноголосые птичьи трели, чуть скрипели под суровой лаской усилившегося ветра могучие ветви вековых деревьев. Вскоре окружающий пейзаж изменился, – дорога сделала небольшой поворот и распалась на три неравные части: от основного тракта пролегли в стороны два пути. Налево в гущу леса вела едва заметная тропа, покрытая жухлой и редкой травой, было видно, что ходят здесь не часто. Направо уходила широкая грунтовая дорога, усеянная следами колес и копыт. Прислушавшись, девушка чуть натянула правой рукой повод и тронула пятками бока лошади. Времени оставалось совсем немного.

Вскоре дорога сделала еще один поворот и вывела всадницу на вершину холма. Здесь лес обрывался, путь пролегал вниз по склону к небольшой деревне. Отсюда были видны деревянные дома с двускатными крышами, люди, занимавшиеся повседневными делами. Ветер принес сладковатый запах дыма: где-то пекся хлеб. Развернувшись, девушка вернулась немного назад и направила лошадей в чащу. Отъехав на достаточное расстояние, она спешилась, сняла с обоих коней упряжь, и старательно спрятала ее под раскидистыми корнями дуба, для верности укрыв палой листвой. Из походной сумки эльфийка достала сменное платье, с сожалением сняла кожаный колет и отстегнула перевязь с парными клинками. Сразу стало неуютно от нахлынувшего ощущения незащищенности. Удостоверившись, что на животных не осталось отличительных знаков, она чуть подтолкнула лошадей в направлении поселения. Запах жилья был достаточно сильным, чтобы кони сами медленно побрели в сторону деревни. Затянув ремни торбы туже, она решительно зашагала обратно к основному тракту. Солнце было почти в зените, когда она вышла на дорогу, ведущую к городу. До того, как должна была появиться повозка, оставалось немногим больше часа.



***

Фрея полулежала, прислонившись спиной к колесу, и слушала монотонный гул. Кровь пульсировала в висках, отдаваясь в голове городским набатом. Солнце поднялось высоко над деревьями и уже начинало припекать, добавляя новые сложности и без того не радовавшему ее положению вещей. Она уже стала подумывать, не перебраться ли в тень, чтобы живописно предстать павшей за правое дело в более комфортном окружении, как вдалеке послышался шум колес и конских копыт: торговый фургон подоспел как нельзя вовремя. Вскоре шум затих, послышалась брань, и кто-то осторожно коснулся ее плеча. Выразительно застонав, Фрея открыла глаза. Склонившийся над ней мужчина оказался горожанином средних лет, весьма успешным, если судить по ладно скроенному кафтану и весьма солидному брюшку, нависавшему над широким кожаным поясом.

— Госпожа, вы целы? — мужчина опять легонько потряс ее за плечо, — Что случилось? На вас кто-то напал?

Фрея попыталась приподняться, но набат в голове загудел с удвоенной силой, и она, охнув, опустилась обратно. Медальон стража звякнул о кольца кольчуги, блестя на солнце зеркально отполированной латунью. Торговец стал причитать с удвоенным усердием.

— Пресветлые боги! Да где это видано, чтобы на честного человека разбойники среди бела дня нападали?! Куда власти смотрят?! Порядочному человеку уже и на улицу ступить страшно! За что только мы подати платим! Госпожа Фрея, вы на меня обопритесь, я вас в фургон отведу, там прилечь есть где. Вы, по всему видать, в столицу двигались?

— В столицу, — подтвердила Фрея, опираясь на протянутую руку, и вновь предпринимая попытку подняться. Торговец крякнул, принимая вес стражницы, но подняться ей все же помог.

— Так я вас отвезу. У меня и лекарства с собой есть. Времена нынче не спокойные, кто знает, что в дороге пригодится, сохрани Пресветлые!

Мужчину она узнала. Господин Тарнхальд был торговцем средней руки, имевшем небольшое, однако приносившее стабильный доход дело. К стражам он обратился недавно: его помощник заявил, что на лавку напали неизвестные, вынесли добрую часть товаров, и устроили солидный погром. Фрея тогда сама взялась за это дело, оказавшееся до оскомины простым. Паренек, и без того бывший с купцом не в лучших отношениях, повадился по-тихому выносить товары, а когда узнал, что в преддверии крупной закупки хозяин собрался провести ревизию, решился на отчаянные меры: довынес большую часть ценностей, раскидал и попортил то, что не смог унести, надеясь, что этим осложнит подсчеты, и притворился пострадавшим от нападения. Врал он из рук вон плохо, стоило Фрее чуть его припугнуть, от страха начал путаться в собственных историях и в конце концов признался. Большую часть товаров нашли у него же: парнишка не отважился их перепродавать, справедливо опасаясь, что подобные фокусы быстро выйдут наружу в небольшом городке. Господин Тарнхальд тогда был вне себя от радости, поняв, насколько меньшие убытки выпали на его долю, и в благодарность предлагал стражнице выбрать любой из своих товаров.
— ...так вот и пришлось самому теперь везти все в город. Нового подмастерья я себе не нашел, да и как теперь его найти, когда кругом одни бандиты, только и думают, как честного человека обобрать.

Монотонная речь Тарнхальда, размеренное покачивание фургона и тепло осеннего воздуха действовали усыпляюще. Мазь, которой торговец обработал ушиб, приятно холодила кожу, притупляя боль. Колокольный звон в голове наконец утих, и Фрея сама не заметила, как погрузилась в сон.

***

Солнце было высоко в небе, пророча не по-осеннему теплый день, грунтовая дорога пылила, оставляя на темной ткани платья сероватые разводы. Дорога сделала еще один поворот и стала уходить вниз. Лес остался справа: теперь деревья и кустарники высились, отделенные высоким — в два человеческих роста — склоном. Через просветы в стволах деревьев сияло безоблачное небо. По самому краю дороги был обрыв: отвесный косогор был усеян небольшими каменной породой, проступавшей из-под земли, и редкими кустарниками. Далеко внизу виднелась узкая полоска мелководной речки, поблескивавшей в солнечных лучах.

Вдруг какой-то шум привлек внимание эльфийки. Стараясь не показывать тревоги, она бросила взгляд на заросли бузины за спиной. Беспокойное дрожание ветвей было вызвано явно не ветром. Над ее головой мелькнула серая тень, на мгновение заслонив солнце, и девушка увидела перед собой волка. Некогда мощное тело сейчас исхудало, кожа обтягивала широкую грудь, на которой даже сквозь шерсть проступали ребра. Животное явно оголодало, отчаявшись настолько, что решилось выйти на оживленный тракт. Эльфка отпрянула в сторону небольшого валуна, лежавшего на самом краю обрыва, одновременно с этим накладывая стрелу на заранее натянутый лук. Горько жалея о лежащей в торбе кожанке, девушка спустила тетиву. То ли от волнения дрогнула рука, то ли ветер сбил намеченную траекторию, но стрела пролетела мимо зверя, ударив в склон, глубоко увязла в почве. Волк утробно зарычал и вновь прыгнул. Вскрикнув, эльфийка шагнула назад, уклоняясь за широкий камень. Волк попытался отклониться, но, не удержавшись, сорвался вниз. Несколько раз серая тень еще мелькнула среди кустарника, потом послышался гулкий удар и всплеск. Дальше девушка не смотрела. Поднявшись с земли и отряхнув платье, она вернулась на тракт. И как раз вовремя: за ее спиной послышалось приглушенное конское ржание.



14:39 

Набегающая волна, крик чайки над скалистым утесом, рубин Солнца, опускающийся за горизонт...

"И говорят эльдары, что из всех четырех стихий только вода сохранила эхо музыки айнуров; и все еще прислушиваются потомки Илуватара к голосу моря, сами не зная, что же должны они услышать"...

Две серебристые ленты пути, стук колес и шорох гальки. Ветер пахнет солью и звездами. В приоткрытое окно Луна нашептывает сны о иных берегах, где мерцает жемчугом волна, качающая белоснежные лебяжьи корабли, и на мелкой гальке остаются влажные следы узких стоп босоногого принца с волосами, цвета рассветного золота...

Дорога домой длинной в жизнь...

записки на обрывках тишины

главная